Письма моей памяти. Непридуманная повесть, рассказы, публицистика - Анна Давидовна Краснопёрко

– Не стреляй! – разрывает воздух дикий женский голос. Голос Ромкиной мамы.

Немец не стреляет. Он выкручивает мальчику руки. И они безжизненно, как у куклы, повисают.

– Бежим к доктору, к Ситерману. Он что-нибудь сделает, поможет, – говорит тетя Фаина.

…Ситермана дома нет. Немцы погнали профессора чистить уборную.

Только бы не в плену

Конец января.

Утром в колоннах, которые вели по Московской улице, видели невероятное. Вся улица была в трупах. Это военнопленные. Они были голые, босые. Фашисты вывели их в такой мороз, расстреляли. Говорят, что и на Советской улице такой же ужас.

Где наш папа? Только бы не в плену! Только бы не в плену…

Добрые люди

В Слободском переулке у нас новые знакомые девочки – Броня и Лена Гольдман. У мамы девочек Нехамы Самойловны есть подруга Ванда Иосифовна Опарина. Они дружат с детства.

Ванда Иосифовна и ее муж Филипп Тимофеевич – погорельцы. У них ничего нет, ни вещей, ни еды. Помогает им продержаться сестра из деревни. Ванда Иосифовна время от времени привозит оттуда картошку, муку.

Броня, рискуя жизнью, приходит к Опариным. Те помогают им, чем могут. Во время первого погрома Броня с Леной прятались у них.

Опарины не раз сами были в гетто у Гольдманов. Однажды такой приход едва не стоил жизни Ванде Иосифовне.

Еще Гольдманов поддерживает их бывшая соседка, старая Луиза, с которой они жили до войны на Белорусской улице. Она немка, но ненавидит фашистов. Приходит туда, где работает колонна, увидит Броню, поговорит с охраной и незаметно передаст девочке узелок с едой.

Счастье, что есть такие добрые люди.

Последняя встреча

Убили Беллу Моисеевну, Элину маму. Около колючей проволоки. Она разговаривала со своими учениками.

Дети, невзирая на опасность, пришли повидаться с учительницей.

Большая, грузная, с глазами навыкате от базедовой болезни, с желтыми латками на одежде, она стояла возле проволоки. Рядом – ее дети. По ту сторону проволоки – бывшие ученики: восьмиклассники Саша Мяготин, Коля Малышка, Катя Иорина… Выстрел оборвал эту встречу.

Полицай отогнал ее воспитанников:

– И вы этого хотите?

Коля показал кулак.

Беллу Моисеевну убили за нарушение приказа. Гражданам еврейской национальности запрещается иметь связь с белорусским населением.

Она висела на проволоке, зацепившись одеждой. Мертвая, но не покоренная. Она, казалось, напоследок еще пыталась сказать: «Если у меня такие ученики, значит, жизнь прожита не зря…»

Помидор для мамы

Фаина совсем обессилела от голода. Мы еще как-то держимся на баланде, а ей с больным, слабым сердцем, да на такой тяжелой работе… Лежит, не встает.

– Я пойду вместо тебя, мама, принесу тебе супа, – говорит ee сын Миша.

Мать с благодарностью и болью прижимает его к себе. Конечно, боится за него. Фаина всматривается куда-то вдаль, будто видит там своего мужа, Мусю, Моисея Кофмана.

Ее Моисей теперь на фронте, в Красной армии.

Фаина просит нас:

– Не оставляйте его одного, работайте вместе. Мне будет спокойнее…

Миша и раньше ходил за нее на работу. Мальчик достает несколько пфеннигов.

– Я выскочу у базарчика и куплю тебе что-нибудь, мама!

– Нет, нет! Не выходи из колонны, сынок. Ничего, обойдемся. Отдохну сегодня-завтра, авось полегчает.

На работу мы идем вместе: Ася, Миша и я. Он бежит впереди, подпрыгивает, что-то напевает. Легкий черноволосый мальчонка, похожий на венецианского гондольера.

…Разгружаем уголь. Время от времени поглядываем, как там Миша. От угольной пыли он почернел. Только глаза блестят. Работали долго, устали. Когда управились с работой, стали в очередь за баландой. Мише налили добавки – полный котелок. Он понесет ее маме. Мальчуган доволен, снова мурлычет какую-то мелодию.

Возвращаемся домой. Колонна проходит по улице Мясникова. Приближаемся к магазину, возле которого базарчик. Миша идет впереди. Вижу его затылок, узенькую, детскую спину, котелок в руке.

Вдруг он выбегает из колонны, мчится к базару, протягивает торговке те пфенниги. Мы с Асей переглядываемся. Миша стоит в запрещенном месте, на спине недобрым тревожным огнем пылает желтый круг. Мы зовем его, озираемся: хоть бы рядом не оказалось охранников.

Через минуту Миша, счастливый, радостный, возвращается в колонну. В руке – помидор! Красный, большой. Как зачарованные смотрим на него, ощущая забытый удивительный вкус. С облегчением вздыхаем:

– Пронесло…

Он с гордостью показывает помидор:

– Маме!

Только что это? Впереди около Миши мелькнуло что-то черное. Точнее, кто-то в черном. Я еще не очень понимаю, в чем дело, но чувствую беду.

– Эсэс, – с ужасом шепчет Ася.

Миша бросается в сторону. Эсэсовец хватает его, загоняет в колонну, приставляет к затылку пистолет и разъяренно кричит:

– Vorwärts![16]

Миша снова кидается вбок. Но эсэсовец опять загоняет его в колонну. Он держит пистолет у Мишиного затылка. Я чувствую, что меня начинает тошнить, подкашиваются ноги. Опираюсь на Асю.

Вот уже и Немига. Вижу, что у мальчика заплетаются ноги. Он падает. На мгновение мне кажется, что Миша умер. Эсэсовец бьет его ногами, заставляет подняться, держит пистолет у затылка.

Я не выдерживаю, что-то кричу. Слышу сплошной вопль.

И вдруг… выстрел. Миша лежит в луже крови.

Рядом валяется котелок, из которого вылилась баланда, и пунцовый, кровавого цвета помидор. Помидор для мамы…

Обыск

Мирка из юденрата! Так мы зовем это чудовище Мирку Маркман, которая работает в какой-то конторе при юденрате. И откуда только берутся такие? С виду ничего себе, молодая, ловкая. А имя наводит ужас на старых и малых.

Я была в соседнем доме, когда она пришла туда с обыском.

– Золото отдавайте! Золото! Для кого прячете?

– А ты для кого стараешься? – спросил у нее старый столяр Сендер Горелик. – Не выслужишься… Все равно там будешь, – и он ткнул пальцем в землю.

Мирка злобно зыркнула на него. Старик горестно покачал головой.

Она все перевернула в шкафу, в кровати. Угрожала:

– Не спрячете… найдем…

Стыдно, как стыдно за таких…

Закрытые двери

Тяжко на душе. Мама снова ходила в город… Такой риск! Ищет связи, чтобы вырваться из этого пекла, добывает кое-какой харч. Мы еле дождались ее.

– Я уже не боюсь за себя, – говорит она. – Выхожу, срываю латки, и сразу становится легче.

У нас одна надежда на мамины светлые глаза. Немцы думают, что у всех евреев глаза черные… Но полицаи…

Сегодня мама очень грустная. Она ходила к своей довоенной знакомой, медсестре Людмиле Андреевне, с которой работала вместе долгие годы. Та живет на Пулихова в своем доме, имеет огород. Дорогой мама никого из знакомых не встретила, хотя могла и встретить. Это тот район, в котором мы жили до войны. Подгорный переулок, Красноармейская совсем недалеко от Пулихова.