Письма моей памяти. Непридуманная повесть, рассказы, публицистика - Анна Давидовна Краснопёрко

Спускаемся вниз по Красноармейской. Идем по Лодочной, Кожевенной.

Вдруг я вспоминаю:

– Тут живет Майя!

– Какая? – мама с надеждой смотрит на меня.

– Красавица! Гимнастка! Ты ведь знаешь ее маму. Она, кажется, санэпидемиолог!

– А-а-а!

– Зайдем к ней! Она добрая!

…Небольшая кухня. Две незнакомые женщины.

– Вам кого?

– Маечку можно?

– Маечку? Можно… Майя, вас!

…Легкая фигура. Пышные золотистые волосы, лучистые глаза. Маечка бросается ко мне, радостно вскрикивает:

– Мама, посмотри, кто пришел!

И вдруг замирает.

В кухню входит Майина мама. Стройная, с гладкой прической. Она подходит к моей маме, прижимает ее к себе и вдруг тоже каменеет.

– Мы на минутку. Я хотела попрощаться с тобой, Маечка. Вот, уезжаем из города, – дыхание подводит меня, но я лопочу что-то, вместе с мамой и Инной отступаю к дверям.

– Подождите, я оденусь и проведу вас.

Майя бежит следом.

– Не обижайтесь, прошу вас, не обижайтесь. Одна из женщин, которых вы видели, родственница бургомистра… Я проведу вас, спрячу…

Майя переводит нас на другую сторону улицы. Ведет в газоубежище.

– Побудьте пока здесь. Поесть вам принесем…

Майя бежит домой. Скоро приходит ее мать. Она приносит горячий суп, обнимает нас, плачет. Спешит домой – вот-вот комендантский час.

– Спасибо вам, – шепчет ей вслед мама.

Ночь. Грохочет на крыше жесть. Вообще сколько их, разных ночных звуков, какие они страшные! Мы с Инной прижимаемся к маме. Она согревает нас своим дыханием.

На Островского

Замковая в погром не попала. Пока что… Бабушка жива. Если к старости добавляется голод и горе – это страшно. Время от времени она трогает нас руками. Ей не верится, что мы вернулись.

От Левы Маркина – он был жертвой и очевидцем тех событий – узнаем, что произошло в зоне, которая попала под погром 7 ноября. Парню удалось вырваться из самого пекла, с улицы Островского. Вот о чем он рассказал и что потом говорили люди.

…Из домов, что на Островского, неподалеку от церкви, выгнали всех жителей. Немцы бьют их прикладами, плетьми, сгоняют в кучу. Дети растеряли родителей. Родители расталкивают толпу, пытаясь отыскать детей.

Женщина с дикими глазами кричит:

– Манечка, Ося, Зяма!

– Я здесь, мама!

Мальчик рвется к матери. Люди стиснуты, будто спрессованы.

Мать вскидывает руки над головами.

– Звери! – кричит она в лицо немцам.

Один из них стреляет в нее. Женщина беспомощно повисает на чьей-то спине. Ей даже некуда упасть. И сразу все стихает.

– Убили, убили, – слышится людской шепот.

Вскоре что-то меняется. Немцы расталкивают людей, строят в колонну.

Женщина лежит на булыжной мостовой с окровавленной головой. К ней бегут маленькие дочка и сын. Наконец-то нашли ее, припали к матери…

Кто-то из мужчин оттаскивает их от убитой. Нет, это не их отец. Он в Красной армии. Это сосед Симкин, из первого дома на Островского, что около церкви.

– Это дети Самуила Озера, – говорит он кому-то из колонны.

Маня, Ося и Зяма – в одном ряду с Симкиным.

Колонна двинулась вверх по Островского, к хлебозаводу.

Вдруг к Симкину, который идет с краю, подбегает полицейский. Он сует ему сверток и приказывает развернуть.

– Сегодня ж праздник! – кричит полицай. – Так празднуйте!

Симкин разворачивает сверток. Это красный флаг. От неожиданности он роняет его. И тут Зяма подхватывает флаг и высоко поднимает над колонной.

Несколько отчаянных шагов вперед… Зяма падает на мостовую, прошитый пулями…

Немцы и полицаи гонят колонну дальше, на смерть.

Из дневника Ляли Брук

«…В ночь с 6 на 7 ноября мы услыхали грохот у дверей и крики: „Открывайте!“ Начался погром. Поломали ставни. Ворвались немцы и приказали собраться во дворе. Вышли во двор: я, мама и маленький племянник Толик. Отец как раз в эту ночь остался на бывшей фабрике „Октябрь“, где несколько дней работал.

Нас погнали на Хлебную улицу. Здесь людей строили в колонны, сажали в закрытые машины. Кошмар, который там был, невозможно описать: гнали старых изможденных людей, женщин, детей. Они не могли идти, падали, кричали, просили помочь.

Мы видели, как люди показывали немцам справки, что они заняты на работах. Их выводили из колонны. Мама предъявила справку, что она врач. Но это не помогло. Настала наша очередь садиться в машину. Мама сделала последнюю попытку – снова показала справку. На этот раз офицеру. Тот подал знак, и полицейский повел нас во двор хлебозавода. Все это было на рассвете.

Там над нами издевались. Заставляли стоять на коленях. Кто не повиновался, расстреливали.

В четыре часа окружение сняли и нас отпустили.

Назавтра утром прибежал папа и вынужден был сразу же идти на работу. Вскоре пришли немцы и выгнали из дому. Позволили взять с собой столько вещей, сколько можно унести. Потом погнали к еврейскому комитету. Там мы мокли под дождем в ожидании, что выделят какое-нибудь жилье. Ничего не дождались. Пошли в больницу.

Позднее отец нашел комнатенку и мы перебрались жить туда. Толюшку (отец у него русский) отправили в город к Лене Соколовой, и она его приютила…»

Из записей Берты Моисеевны Брук

«…Никак не укладывается в голове… Как это? Определить для уничтожения район… Собрать людей, которые жили в нем, всех без исключения, старых и детей, и погнать к загодя подготовленным ямам. Бросают людей туда живьем… Потом обливают горючим…

Гестаповцы, кому еще не наскучило, продолжали стрелять в эту шевелящуюся яму…

После погрома в больницу прибежала врач Лившиц, жена рентгенолога, которой удалось выбраться из ямы. Она была в ожогах, изувечена. Рассказывала, что людей сбрасывали в ямы и сжигали.

…А я все вспоминаю, как мы пережили этот погром, как показывала немцам справку о том, что я врач, заведующая отделением инфекционной больницы. Даже позднее комендант гетто Гаттенбах говорил, что работники инфекционной больницы будут уничтожены в последнюю очередь!

Вспоминаю, как получила несколько ударов прикладом, когда показывала эту бумажку. Потом, когда меня с дочкой и трехлетним внуком стали заталкивать в машину, по этой справке, к счастью, один из немцев отпустил.

Вспомнила, как нам, „помилованным“, приказали стоять на мокрой мостовой на коленях и смотреть в одну точку. Мой внук, трехлетний Толик, все спрашивал, правильно ли он стоит. И дрожал от холода как осиновый листок…

…А когда вечером мы вернулись домой, увидели пустые квартиры. Совсем стемнело, с работы пришли соседи, два брата, семьи которых были уничтожены. Один из них перерезал себе вены, второго я всю ночь стерегла. А доченька моя старалась успокоить его. Утром прибежал мой муж Женя, которого накануне увели на работу в город. Женя все смотрел на нас, не верил, что