Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника - Гавриил Александрович Хрущов-Сокольников

принялись за работу, и к полудню весь правый фланг был обнесён двойным забором из еловых жердей, перевязанных и привязанных лыками к вбитым кольям. Сквозь подобную преграду, безусловно недоступную коням и всадникам, очень легко проходили пешие воины. При вторичном объезде Витовт очень одобрил затею и, хотя в душе смеялся и назвал смолян «плотниками», но принял этот метод защиты к сведению, рассчитывая применить в будущем и в своих войсках.

В лагере истых литовцев и язычников-жмудин царствовало особое возбуждение. Дикие орды лесных обитателей центральной, неисследованной Литвы и Жмуди, приведённые князем Одомаром, сбились в одну громадную толпу, и под мерные удары мечей о щиты и бубны о бубны, пели, вернее, завывали какие-то дикие песни, скорее, похожие на вой волков.

Одомар, одетый в полное вооружение, подаренное ему Вингалою, из своего старого военного убора оставил при себе только громадную дубину, сделанную из молодого дуба, вырванного с корнем. Несмотря на все доводы Вингалы, он никак не хотел сменить её на меч, находя, что тот слишком лёгок и ему не по руке. Старый князь больше не настаивал, и Одомар продолжал шеголять перед войсками со своей дубиной на плечах.

Криве-кривейто и многие криве сопутствовали жмудинским знамёнам; они знали, что их присутствие способно воодушевить на страшный бой с врагами отчизны самые невозмутимые жмудские сердца, и дружно откликнулись на призыв Витовта идти отмстить за разорённую землю отцов и дедов.

Немного левее, ближе к смолянам стояли эйрагольские знамёна, приведённые князем Вингалой. Они были уже построены к бою, и в предзнамённых рядах первого знамени, словно дубы среди мелколесья, выделялись колоссальные фигуры всех четырех братьев Стрекосичей. Они были пешие, но с головы до ног закованы в тяжёлую броню, что другим и поднять не под силу. Они как-то равнодушно смотрели на всё окружающее, изредка перебрасываясь друг с другом словами, разобрать которые другие не были в состоянии.

Сам князь Вингала в полном боевом вооружении, окружённый своими боярами, богатырями и несколькими оруженосцами, объезжал ряды своих дружин и отдавал последние распоряжения. Воодушевлять жмудин словами ему не приходилось, каждый из них глубоко на сердце затаил страшное чувство мести к немцам. Не было ни одного человека во всём жмудском войске, у которого не было бы старых счетов с крестоносцами. Они дышали жаждой мщения, и их надо было скорее сдерживать, чем поощрять.

Увидав своего повелителя и брата, Вингала подскакал к нему.

— Прикажешь начинать? — спросил он, сверкая глазами, — у меня скоро не хватит сил сдерживать моих людей!

— Ждать! — повелительно крикнул Витовт. — Ждать, пока я сам не дам приказания идти в бой!

Тон голоса великого князя не допускал возражения, и Вингала возвратился к своим дружинам. К нему подъехал Бельский.

— Скоро начинать, государь? — спросил он в свою очередь.

— Ждать! — нервно крикнул ему Вингала. Его самого бесило это промедление. Враги, безжалостные, неумолимые, были тут, в нескольких сотнях шагов, и ждать, ждать часа расплаты!

Между тем, великий князь снова въехал в лес и мчался вдоль расположившихся в нём знамён польских войск. Они даже не были поставлены в боевой порядок и отдыхали под тенью деревьев. Во многих местах горели костры и варилась пища. Близость неприятеля, казалось, ничуть не смущала предводителей. Они были уверены, что здесь, в лесу, рыцари на них напасть не посмеют, так как рыцарское вооружение не было приспособлено к лесному бою, и мирно предавались покою.

Жара в поле, на солнечном припёке, была ужасная, невыносимая. И лошади, и люди изнемогали от зноя, а здесь в лесу, царствовала прохлада; два ручейка, прорезавшие лесную чащу, давали возможность утолить жажду.

Витовт снова выехал на опушку леса. Теперь вся противоположная возвышенная поляна, насколько можно было окинуть взглядом, была покрыта вооружёнными людьми, стоявшими правильными квадратами с широкими интервалами. Большие чёрные знамёна квадратной формы с белыми рыцарскими крестами на них придавали всей армии немцев действительно вид крестоносного войска. На многих знамёнах на обратной стороне было изображение одноглавого чёрного орла — герба Пруссии.

Предводителей, собравшихся впереди войска, легко можно было узнать по целым пучкам страусовых и павлиньих перьев на шлемах. Среди них царствовало необычайное движение. Они о чём-то совещались и спорили.

Действительно, это был военный совет, созванный наскоро великим магистром в виду странного положения, принятого врагами.

Часть польско-литовско-русского войска была видна из-за леса. Бой был неминуем, но, очевидно, враги и не думали нападать на них. Они стояли и в лесу, и по опушке леса, и отчасти вдоль озера в полном бездействии, и тем приводили в несказанное смущение рыцарей.

Атаковать их в лесу было делом немыслимым. А между тем время. уходило, солнце жгло нестерпимо, и рыцарским войскам, прошедшим с утра более трёх миль (21 версту), отдых был необходим. Они изнемогали от жгучих лучей солнца, накаливающего их панцири, а об отдыхе нельзя было и думать: враг стоял близко и ежеминутно мог начать нападение.

Десятки людей падали от изнурения, и великий магистр собрал военный совет, чтобы решить, что предпринять.

Рыцарские союзники, герцог штетинский Казимир и герцог силезский Конрад горячились больше всех и требовали, чтобы, невзирая ни на что, рыцарские войска атаковали.

Герцог штетинский подскакал к великому магистру, умоляя его дозволить ему, на свой страх, со своими рыцарями атаковать видневшихся около леса врагов.

— Вы недостаточно знакомы, ваша светлость, со способами войны, которых придерживаются эти проклятые язычники, — возразил магистр, — лес — их стихия, а мы не можем действовать там нашим излюбленным благородным оружием — копьями.

— Что же делать в таком случае? — пылко спросил герцог.

— Ждать, пока сами соблаговолят пожаловать на поляну, — с насмешкой в голосе вмешался в разговор герцог Конрад Силезский.

— Пока настанет ночь и принять ночную битву, если до той поры мы не испечемся в латах, как раки в печи.

— Всё это прекрасно, — отозвался великий магистр, — но дело в том, что идти в лес мы не можем.

— А выходить они не хотят, — докончил Конрад. — Что же делать в таком случае?

— Ваша светлость извинит