Земля мечты. Последний сребреник - Джеймс Блэйлок

все крупные осколки. Он включил воду, смыл последние несколько кусочков стекла в измельчитель отходов и включил его. Сразу же раздались страшные скрежет и завывания. Значит, он отобрал не все крупные осколки, подумал он. Измельчение неожиданно прекратилось – измельчитель заклинило на особо крупном осколке.

Он постоял некоторое время в тишине, прислушиваясь к гудению двигателя и бестолково думая, что позволит ему гудеть в заклиненном состоянии, пока тот не перегорит. Он услышит, когда это случится. Достанется ему за поломку на орехи, к тому же придется вызывать мастера, а тот, уходя, наверняка умыкнет еще с полдюжины его книг. Он протянул руку и выключил измельчитель. Он возьмет трубный ключ, вот что он сделает, и выколотит душу из этого гребаного измельчителя. Ему представлялось, что это единственное разумное действие. Правда, так он перебудит всех в доме. А это уж совсем ни к чему. Появится миссис Гаммидж и, подергав провода, включит измельчитель, и тот заработает. Он не пытался измельчать стекло? Не пытался ли он то? Не пытался ли он сё? Не показалось ли ей, что пакет с мусором под раковиной?..

Он, дрожа, открыл дверцу буфета и опять посмотрел на стекло. Бокалы стояли тут, как ряд маленьких хвастливых болванчиков. В них не было ничего такого, что могло бы привлекать, ни даже возраста. Они имели желтовато-зеленый цвет и золотые блестки – представление, что это сделает-таки их привлекательными, могло возникнуть только у недоумка. Ему и Розе подарили их на свадьбу, вероятно, даритель был слеп. Эндрю они никогда не нравились. Их было восемь, и за прошедшие долгие годы разбился всего один – тот, что он уронил в раковину. Если они и дальше будут разбиваться с такой скоростью – по одному каждые пятнадцать лет, – то его уже на свете не будет, а набор останется, по крайней мере, из четырех штук. Эта мысль его ужаснула. Ведь если он до девяноста доживет, то их все еще будет четыре штуки. Он умрет, разбитый и нечленораздельный, а в буфете почти не тронутые употреблением будут ждать эти четыре бокала, зная, что, если не случится сильное землетрясение, они легко простоят еще шесть десятков лет. Ему эта мысль была невыносима.

И он не собирался ее выносить. Он бросил два бокала в пакет – было бы безумием разбивать все семь сразу – и понес их на улицу через заднюю дверь. В гараже он нашел брезентовую сумку и старую, заляпанную краской футболку. Он завернул бокалы в футболку, положил сверток в сумку, потом отнес все это добро на дорожку у задней веранды. С трудом вытащив с клумбы гранитный камень размером с хороший арбуз, он поднялся на веранду и уронил камень на сумку с бокалами. Раздался приятный для уха хруст и звук удара, не звон крохотного осколка, а оглушающий хруст разбиваемого стекла, после чего камень скатился с веранды на траву перед ней. Эндрю казалось, что он наносит сокрушающий удар в буквальном смысле. Ради чего? Может быть, ради искусства. Способности тонко чувствовать. Всеобщих принципов. Он спустился, поднял гранитную глыбу с травы и понес ее на веранду для еще одного удара, а уронил в то мгновение, когда на веранде моргнул свет.

Камень снова с грохотом упал на пол веранды, а потом скатился на траву. Роза с недоуменным видом стояла в дверях. Эндрю улыбнулся ей, чувствуя себя принцем дураков. Он начал было говорить, но у него получилось только мычание и пожатие плечами. Он отчаянно пытался подобрать какую-нибудь ложь, хоть немного похожую на правду. Может быть, рыба в сумке. Он сходил на берег и поймал две камбалы, хотел их убить и почистить. Не имеет смысла оставлять их до утра. Лучше прямо сейчас сунуть в холодильник. Нет, ему никто не поверит, если он скажет, что убивал рыбу камнем размером со свою голову.

– Ты чего делаешь? – спросила Роза без малейшего намека на веселье.

– Ничего, – ответил Эндрю. – То есть я хочу сказать, что пытаюсь воплотить в жизнь возникшую у меня идею о стекле. Идею насчет сотворения всякой всячины из разбитого стекла и расплавленного олова. Эта мысль родилась у меня сегодня вечером на пристани. В Доме наживок продавалась паяльная лампа, чтобы плавить олово на разные блесны. И я подумал, почему его нельзя плавить, придавая ему разные формы, почему не плавить его с примесью цветного стекла? Пресс-папье, подставки для книг, дверные ограничители – всякие такие дела.

Он улыбнулся ей и спустился с веранды, с очень целеустремленным видом снова поднял камень и вернул его в клумбу.

– Звонил Пиккетт, – сказала Роза. – Он хотел рассказать тебе о паре обезьян, бежавших в Сан-Франциско. Одного человека, явно медиума, посетило видение, как две эти обезьяны едят равиоли в одном из ресторанов Норт-Бич.

– И он позвонил, чтобы сообщить мне об этом? Какой в этом смысл?

– Не могу сказать. Поначалу я думала, что это шутка – обезьяны, медиум, равиоли и все такое, только в этом не никакой «соли». Может быть, я как-то неправильно передала суть того, что он наговорил. Он, казалось, был очарован всем этим. И он предполагал, что ты будешь чувствовать то же самое. Ну, ладно, я иду спать. Услышала шум – вышла посмотреть, что тут творится. – Она окинула взглядом перила веранды у брезентового мешка, потом зевнула, засунула ладони в противоположные рукава халата и скрылась в темноте дома, не сказав больше ни слова.

Эндрю услышал, как открылась и закрылась секунду спустя дверца буфета на кухне. Он посмотрел на брезентовую сумку. Она представляла собой печальный и идиотический предмет, лежащий на затянутой туманом тропинке. Роза поймет, что было у него на уме, и это знание погубит все его дальнейшие усилия по разбиванию стекла. Если один бокал он разбил случайно, то теперь будет казаться, что он сошел с ума и бил бокалы целенаправленно. Он был прозрачен, как упаковка для сэндвича. Придется ему теперь купить на деньги тетушки Наоми формочки для блесен у мистера Лена. Потом ему придется придумать какой-нибудь обманный способ отливки всяких форм из свинца и битого стекла, как он ей говорил. Трудно представить, что произошло бы, если бы у него не было никаких идей, но ему так или иначе нужно было что-то делать. Если он не сделает, то он обречен. Нельзя допустить, чтобы его поймали на лжи. Он должен был вывернуть ложь наизнанку, манипулировать реальностью, пока все не вернется в нормальное русло. Ему удалось с опоссумом. Он сможет повторить и с