Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— Ты получил туда назначение?

— Нет, назначение я получил в Булган[102] на медно-молибденовый комбинат[103], но прежде должен съездить в Хубсугульский аймак.

Балжид молчала, не сводя глаз с сына. Хурц поднял голову, во взгляде его была решимость.

— Мать! Я узнал, что отцу стало очень плохо, не ехать нельзя, кто поможет ему, если не сын?

Балжид побледнела, на лбу еще резче обозначились морщины.

— Откуда ты знаешь? — глухо спросила она.

— Я встретил Дэмчига, его приятеля. Он мне и рассказал.

— Когда же приехал Дэмчиг?

— Кажется, дня два назад.

— И что же… Донроб очень плох?

— Не знаю, так мне сказали… Что уже недолго осталось… — Хурц стремительно поднялся, пряча навернувшиеся на глаза слезы.

— Хурц! Не говори глупостей! Куда и к кому ты поедешь? Только зря деньги потратишь, — в сердцах откликнулась Цэцэг, расчесывая волосы у большого зеркала.

— Куда и к кому, говоришь ты? — резко обернулся к ней Хурц.

— Да! Куда и к кому! — зло повторила Цэцэг.

— Сестра! Подумай, что говоришь! Я хочу ехать к отцу! К родному отцу! — Голос Хурца звучал тихо, но твердо.

— Брось ты! — Цэцэг покраснела от волнения. — Какой он нам отец! Родные, — она с нажимом произнесла это слово, — родные отцы не бросают своих детей, не делают их сиротами! — Мать, которая сидела все время молча, понурив голову, тяжело вздохнула:

— И правда, сынок, к кому ты поедешь? Он ваш отец, это так, но ведь он бросил вас совсем крошками. Да он и не пустит тебя к себе!

— Бросить верную жену! Родных детей! Какой же он отец после этого! — гневно восклицала Цэцэг, ободренная материнской поддержкой.

— Послушай, сестра! — В голосе Хурца уже не было прежней запальчивости. — Всякое в жизни бывает. Но пусть будет больше хорошего, чем плохого. Больше заботы, любви, внимания. Отец совершил подлость. Ну, а нам зачем так поступать? Вы не тому меня, мама, учили. Верно?

Горячие слезинки скользнули по щекам Балжид, упали на подол ее дэла.

— Лучше совсем не иметь отца, чем такого, как он, — стояла на своем Цэцэг. — В нем вообще нет ничего человеческого.

— Родителей не выбирают, и потому помочь родному отцу, когда он при смерти, — мой святой долг!

— Твой долг! А вот ему наплевать было на долг! Век не забуду, как он чуть ли не с кулаками прогнал маму, когда она, не зная куда деваться, пришла однажды к нему. Я тогда еще цеплялась за ее подол, а ты, ты был совсем маленьким, тебя на руках несли.

Голос Цэцэг дрогнул от слез.

— Не плачь, дочка! Ты ведь не знаешь этого, Хурц, ты был тогда грудным, а вот сестра твоя это запомнила на всю жизнь…

— Хорошо, хорошо, — положив ладонь на пожелтевшие руки матери, прервал ее Хурц. — Успокойся, мама, и ты, сестра, тоже, допустим, так оно и было. Тем более, пусть этот подлец, как вы его называете, увидит, каких ты вырастила детей, мать! Пусть, наконец, узнает, что его дети щедры на добро и не помнят зла… Я непременно поеду!

Лицо Балжид потемнело и сделалось совсем старым. В юрте воцарилась тишина. И тут в спор неожиданно вмешалась Сурэнхорло.

— Балжид, по-моему, Хурц прав, тысячу раз прав! Все черное, как говорится, надо смывать белым. Донроб бросил вас. Но это было очень давно и этого уже не поправишь. И самое главное: вы-то не пропали! Вам помогли и свои, и чужие, и знакомые, и незнакомые — приютили, обогрели, накормили… Донроб был молод, голову потерял из-за этой красотки Ханд… Но жизнь его уже прожита, теперь ему ничего не нужно, только тепло и забота. Надо уметь прощать! Послушайся сына, Балжид, разреши ему съездить к отцу. Я не хотела тебе говорить, но и до меня дошли слухи, что Донроб очень плох и что эта его Ханд давно от него ушла.

Балжид вскинула на подругу блестящие от слез глаза, потом опустила их и еле слышно произнесла:

— Да, он тоже уже старый…

— Ну, как же, как же! Теперь он и старенький и бедненький, и пожалеть его некому… — съязвила Цэцэг.

— Не надо так, Цэцэг! — строго остановила ее Сурэнхорло. — Какой бы он ни был — он ваш отец. Вы оба — молодые, грамотные, сильные, а он — старый, темный, слабый человек. Надо ему помочь!

— Слышишь, сестра? Тетушка права. Ты чересчур строга, даже жестока. В конце концов он — наш отец!

Но Цэцэг уже смягчилась, из глаз исчезли злые искорки. Теперь это была просто растерянная, несчастная девушка…

— Не знаю, Хурц, не знаю, — проговорила она, теребя пальцами пуговицу на своем дэле, и потом тихо, так тихо, что, наверное, никто и не расслышал, добавила: — Как хотелось бы иметь отца!

2

Машина «ГАЗ-69» выехала из города Мурэн, административного центра Хубсугульского аймака, и, поднимая клубы белой пыли, понеслась по наезженной грунтовой дороге. Хурц, а это был он, сидя на переднем сиденье, у дверцы со снятыми стеклами, задумчиво смотрел на пробегавшие мимо синие горы, на желтые сопки.

«Узнает ли он меня? — вертелось у него в голове. — Лет пять назад, когда мне показали его на улице, это был высокий, полный человек с длинными черными усами, со смуглой кожей и крупной темной родинкой на правой щеке. Узнаю ли я его? Он долго болел и, наверное, сильно изменился… Только бы не умер. Только бы остался жив».

Вспомнилось ему, как однажды, вернувшись из школы, он застал мать в слезах у постели сестры.

На вопрос, что случилось, мать ответила:

— У нее сильный жар! Беги скорее к отцу за лекарством! — Пришлось обратиться к отцу, но тот даже глазом не повел, лишь обругал его и сестру попрошайками. «Неужели этот скверный, совершенно бездушный человек — мой отец?» — в который раз подумал Хурц.

В думах прошел и весь остальной путь. Наконец машина, урча и фыркая, взобралась на перевал у скалистой горы, сплошь загроможденной огромными камнями, откуда взору открылись прятавшиеся внизу, в сизой дымке долины две белые юрты.

Молодой шофер, доливая в радиатор холодной воды, мотнул головой в сторону юрт:

— Во-о-он в той, что с правой стороны, юрте и живет Донроб-гуай.

«Заброшенно как-то, даже дым не идет из трубы. Что с ним?» — тревожно забилось сердце у Хурца. Вскоре, спустившись с крутого перевала, машина вплотную подъехала к юртам.

Быстро соскочив с сиденья, Хурц подбежал к юрте и, уже ухватившись за ручку дверцы, вдруг остановился, прислушиваясь. Кто-то внутри надсадно закашлял. Дверь, тихо скрипнув, отворилась, и он вошел в юрту. Справа накрытый дэлом лежал человек. Подойдя поближе к низкому