Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

угодными Аллаху делами было покончено. И вот уже сын-кормилец переступает порог дома с мешком денег в руках, серебряные кружочки рассыпаются со звоном по полу. Одни попадают в кошелек старой бабушки, другие блестят в бороде деда. Что ж, и они натерпелись немало горя, ели только голубиные и вороньи яйца. Но прежде всего он должен выполнить свой долг перед матерью, заплатить ей за всю ее боль, за свои плоть и кровь… Так в мечтах она собирала богатый урожай. Боль стала нестерпимой, в какое-то мгновение она еще успела подумать о будущей невестке. Ведь когда появляется молодая жена, к ней тянутся ветви с плодами. Но, прежде чем она успела это решить… родилась девочка. Звонкие серебряные звезды обернулись крысами и исчезли в щелях пола. Мешок, полный монет, превратился в пустой грязный горшок. На седой бороде свекра, словно капли росы на траве, заблестели слезы, прахом рассыпались надежды свекрови. Повитуха ругалась и плевалась, будь это в ее силах, она запретила бы девочкам появляться на свет, само семя, из которого они получаются, уничтожила бы. Три часа ночи, да еще девчонка поганая родилась, пропади она пропадом.

А в душе роженицы вдруг поднялась буря, вся ее боль вылилась в моток печали и гнева. Опершись о подушку, она гордо подняла голову: на ней нет греха: она не пуста, не бесплодна. Отчего же такая скорбь? Кого она обездолила, кого ограбила? За что она должна нести кару? Когда телится корова, не важно — бычок или телка — было бы молоко. Курица снесла яйцо — ей зерна подсыпают. Почему же от женщины непременно требуют золотое яйцо? И если яйцо не золотое а простое, в доме плач, как по покойнику; жизнь не в радость, похоронены мечты и надежды.

С горечью думает она о трех своих дочерях, трех негодных, тухлых яйцах, и слезы застилают глаза. Каждая — частица ее сердца. Хочется бежать с ними прочь из этого дома, с этой улицы, из этого города бежать из этого мира туда, где их не будут оценивать, как товар, где никто не бросит их, как тухлые яйца в сточную канаву. Где ее малютки будут не содержанками, а займут положение, достойное женщины, матери, дочери и жены. Где рождение женщины не считают несчастьем. Где мысли о затратах на свадьбу не терзают, как злые демоны, мать и отца. Где родителям не приходится лезть вон из кожи, чтобы сколотить приданое дочери. Где родители любят детей и дети для них — не собственность, как земельный надел или золото. Ей хотелось выбежать из дому кинуться к подавленному горем мужу, вцепиться ему в волосы, расцарапать лицо: «Ах, у тебя горе! Ты страдаешь оттого, что я вырастила колючий сорняк из брошенного тобой семени. Но всмотрись, всмотрись хорошенько, разве не твоя это плоть и кровь? Ты боишься, что тебе придется ухаживать за растениями которые не принесут плодов. Если бы я родила сегодня не дочь, а сына — мешок золота, который ты так ждал, — ты не сидел бы сейчас с мрачным видом». И вдруг она в ужасе увидела, что какая-то тень приближается к ее постели Кровь застыла в жилах, перехватило дыхание. И, прежде чем она успела что-нибудь сказать или сделать, Бандумиян склонился над новорожденной:

— Шавкат, Хашмат, а эту назовем Рахмат[107], да? — Он коснулся пальцем нежной, как лепесток цветка, щечки и улыбнулся. В глазах его не было ни злобы, ни упрека. Он не бросал вызова судьбе, и пустые надежды не тревожили его душу. Как будто он победил в себе сильного врага.

Мать со слезами гордости на глазах смотрела на Шавкат, Хашмат и Рахмат и видела матерей всего мира, эти «тяжелые камни», из чрева которых пробивается зеленая поросль жизни, на чьей груди цветут цветы любви и нежности, из чьих сосков струится напиток бессмертия. Это они вскормили и вырастили науки и искусства. Это в их объятиях тоска превращается в радость, пробуждается спящее человечество, печальные сны оказываются счастливыми, слезы сменяются улыбкой, а все дурное исчезает. В их чреве зарождается этот непрерывно меняющийся мир и люди, живущие в нем.

Перевод с урду Т. Оранской.

Омер Фарук Топрак

ЮСУФ

Омер Фарук Топрак (1920—1979) — известный турецкий поэт и прозаик, представитель реалистического направления в литературе Турции, автор шести поэтических сборников и двух прозаических произведений: «Хлеб-соль» (1973) и «Окна напротив» (1975). Переводил на турецкий язык произведения великого русского писателя Н. В. Гоголя.

О.-Ф. Топрак бывал в Советском Союзе. Стихи его переводились на русский язык и публиковались в сборнике «Из турецкой поэзии XX века» («Художественная литература», 1979).

Рассказ взят из журнала по искусству и культуре «Янышма» («Отражение», сентябрь, 1975).

Я глянул в маленькое отверстие в двери. Моросил дождь. Вдруг я заметил его. Спрятавшись за дверью противоположного дома, он внимательно оглядывал все окна и двери. В какое-то мгновенье взгляд его остановился на двери, за которой прятался я. Быть может, он увидел в отверстии мой глаз? От волнения в горле у меня пересохло. Да нет, рассудил я, отверстие крошечное, и он не мог ничего увидеть. Я облегченно вздохнул.

Теперь он стал наблюдать за соседним домом, где жила моя мать. Он был темнолиц, и когда его налитые кровью глаза вдруг вспыхивали, становилось страшно. Случалось, он заходил в кафе, где мы собирались с приятелями. Тогда за столом сразу прекращалось веселье и наступала гнетущая тишина. А бывало, что, не закончив игру, все расходились. Я знал его много лет. Это был агент. В его обязанности входило следить за настроением молодежи.

Я снова приник к отверстию. Дождь поутих немного. Он закурил и стал оглядывать окна верхнего этажа. В доме моей матери, видимо, ничто не привлекло его внимания, потому что теперь он снова смотрел в окна дома, где скрывался я. Сердце мое отчаянно колотилось. Мне казалось, что он непременно должен заметить меня, и тогда уж не миновать мне ареста.

Я достал из кармана пачку сигарет. Вынул одну. Взялся было за зажигалку, но подумал, что закурить сейчас, пожалуй, рискованно, и так и замер с незажженной сигаретой во рту. Немного погодя я отошел от двери, сел на тахту и стал ждать Юсуфа.

* * *

Все началось поздно вечером двадцать первого. Возвращаясь домой, я зашел в булочную, и когда хотел взять с прилавка хлеб, кто-то тронул меня за рукав. Я оглянулся, это был сын соседа, ученик начальной школы. Видно, желая сообщить что-то важное, он потащил меня в полутемную