Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

В ночной тьме раздалось пронзительное «у-а, у-а». Этот дрожащий на высокой ноте звук потревожил сон людей в соседних домах и потонул в тоскливом вое охваченных любовным томлением псов. «Ай-яй-яй, вот несчастная, опять девчонку родила», — и всеведущая соседка, почесывая пятки о сетку кровати, повернулась на другой бок. Обо всем женщины наперед знают, уже по детскому крику поняли, как обернулось дело у Бандумияна. Раз кричит «у-а, у-а» — значит, девочка, мальчик кричит «й-я, й-я». «Значит, богатство в чужой дом уйдет, «й-я» — значит, богатство в свой дом придет». В богатстве все дело, о нем речь.

— Лучше б им, никчемным, света божьего не видеть, вот ведь напасть какая на семью Бандумияна.

— На этот раз по всему — и как ноги жена Банду ставила, — по всему выходило, что мальчик будет.

— Э, сестрица, это уж что Аллах даст, загадывать ничего нельзя.

— Девять месяцев отмучилась, и опять девчонка, — переговаривались соседки. В это время в доме роженицы засуетились, раздались приглушенные проклятия. Шум поднял на ноги женщин в соседних домах, и они, оторвав от груди младенцев, кинулись к ограде. Во дворе, по другую сторону ограды, была разостлана циновка для плакальщиц. У входа в дом сидела, скрестив ноги, мать Бандумияна и последними словами ругала негодную невестку и ее предков до седьмого колена: «Поганое отродье, только и умеет, что девчонок рожать».

Во внутреннем дворике на кхате[106], уронив голову на руки, сидел сам Бандумиян с таким видом, словно в его дом ворвались разбойники и сожгли все добро, оставив лишь груды пепла. Третий удар нанесла ему злая судьба. Первые два еще можно было выдержать, но третий его сломил. Три дочери. Три свадебные процессии, три жениха, каждый со своими требованиями, три тысячи всякой дребедени на три приданых. Три тяжелых камня давили на его впалую грудь, три огромных змеи тянулись своими жалами к его шее, и он с трудом подавлял в себе желание убить всех трех разом.

Когда это несчастье случилось впервые, он расстроился. Друзья подшучивали над ним, он отделывался кислой усмешкой. Подарки, приготовленные на случай рождения сына, он жене не отдал.

Бывает, выроет человек колодец, глубокий, чуть не до самой середины земли, а зачерпнет всего пригоршню воды, да и та соленая, сплюнет и в новом месте копать начнет. Так и он в нетерпении снова вонзил в землю лопату, посеял семена новых надежд. Но и эти семена сорняками проросли. Он был в ярости. Жену ругал, бил кулаками, пинал ногами, но не пал духом, ведь он слуга Аллаха, все старания приложил, чтобы на этот раз такое семя посеять, из которого могучее дерево вырастет. Чтобы мог он к стволу прислониться и хоть один миг в своей жизни отдохнуть от трудов и забот, чтобы мог сесть в густой теми и вытянуть усталые ноги. Ведь должна же быть и у него в целом мире хоть какая-то опора, хоть одно тенистое местечко. Но нет, на его долю лишь колючие кусты, да не один, а целых три. «Э, друг, и у пророка только дочери были. Святой человек тот, у кого дочери», — люди хотели, чтобы их слова об уготованных Бандумияну райских кущах бальзамом пролились на его раны. Может быть, грезы о благоуханных локонах райских дев скрасят безрадостное существование; в сверкании изумрудных дворцов скроются грязь и убожество его глинобитной лачуги; надежды на молочные и медовые реки отобьют горечь во рту от лежалого зерна, вонючего масла и гнилых овощей, а мечты о бархатных и парчовых одеждах помогут забыть о лохмотьях, в которые он одет. Так великий Аллах посылает в этот мир горе и беды, чтобы испытать своих возлюбленных детей. Непонятно, что хорошего в этих испытаниях. Лучше бы он почаще делал свою милость, чем такой чепухой заниматься. Но оказывать милости ему почему-то давно надоело и куда больше нравится посылать суровые испытания и беды и заставлять своих возлюбленных детей балансировать на мосту Сират, ведущему в рай, который тоньше волоса и острее меча.

Однако сейчас, в три часа ночи, когда злая судьба послала Бандумияну еще одну дочь, он вовсе не был готов стать святым. Его тошнило при мысли о райских девах, потому что он и так натерпелся от женщин. Уж если смуглая, тощая, слабосильная девчонка не смогла выполнить его воли и родить сына, пусть даже хилого, разве в силах его утешить капризные гурии? Разве молоком и медом текущих в раю рек наполнишь крошечные желудки, разве заставишь голодные рты закрыться? Он хорошо знал, что янтарные и изумрудные дворцы не для него, он и там останется внакладе и придется ему, отцу дочерей, выплачивать непосильную дань.

А в темной комнате, в самом дальнем углу, виновная в его несчастьях женщина воспаленными глазами смотрела на своих трех дочерей, которых она оберегала с нежностью и материнской любовью, в которых переливала горячую кровь своей молодости. Трижды разрывалось ее тело при появлении на свет нового существа, трижды, уничтожая себя, она как бы вновь себя создавала. Но по какой-то нелепой ошибке трижды уродились горькие плоды. И сейчас в тусклом свете лампы она видела перед собой три тяжелых камня, и ее усталое тело содрогалось от рыданий. Горькие слезы, как кислота, разъедали искусанные губы. Вышел послед, и боль такая же сильная, как при родах, скрутила ее, оттеснив боль душевную.

Когда все кончилось, она вдруг вспомнила, как рожала первого ребенка, та не изведанная еще, настораживающая боль, которая возвещает о скором появлении на свет крошечного гостя. И ничто — ни горе, ни радость — нельзя сравнить с тем удивительным чувством страха, смешанного с восторгом, которое овладело ею и которое доступно только матери, — ее наказание, ее награда.

Тогда она еще не знала, что ее ждет; только начались схватки, а она уже не сомневалась, что будет сын. Представляла себе, как прижмет его к груди. В доме все ликуют, мальчишки галдят на весь квартал, женщины из касты метельщиков громко поют, а она, счастливая, словно невеста, берет на руки маленького жениха. Звезды ей предсказали, что во дворе будет играть кудрявый малыш, она уже слышит звон бубенчиков, привязанных к его ножкам. Дедушка с бабушкой не нарадуются. Вот он превратился в широкоплечего юношу, появился пушок на верхней губе, потом густые усы… Фу ты, совсем спятила, забыла про обрезание. Если бы не сильная схватка, она выполнила бы этот священный долг. Но как только боль отступила, со всеми