Воспоминания петербургского старожила. Том 1 - Владимир Петрович Бурнашев

– В подтверждение правил театра вашего сиятельства я завтра же отдам приказ по дивизии и надеюсь, что тогда желания ваши будут уважены на будущее время, ежели мы захотим посещать ваш театр при стеснениях, каких нет ни в каких других театрах. На сегодняшний же вечер прошу ваше сиятельство допустить исключение и дозволить «нам» всем, вашим новым гостям, аплодисментами выразить наше искреннее удовольствие при посещении нами в первый раз такого прелестного театра, какого мы давно нигде не видали.

Граф хмурился и вытирал пот со своего темно-фиолетового широкого лица с раскосившимися более обыкновенного глазами и с мокрыми, низко отвисшими губами. Генерал, не довольствуясь русским своим спичем, нашел нужным еще более успокоить его сиятельство, сказав ему следующее приветствие на каком-то галло-тевтонском наречии:

– La faute est à fous, monsieur le comte, puisque la pervection te forte théatre fait ouplier doutes les lois de l’ortre et de la tiscipline! (Виноваты вы, граф, потому что совершенство вашего театра заставляет забывать правила порядка и дисциплину!)

Эти слова несколько успокоили полнокровного, нервически расстроенного графа. Он благосклонно улыбнулся, что-то пробормотал, сел и велел продолжать пьесу. Сел и весь партер; подняли занавес, оркестр заиграл; запели густо набеленные и нарумяненные не в меру певцы и певицы, костюмы которых, по крайней мере, были издали недурны и отличались свежестью, блеском и довольно приятною пестротою. Зато сами певицы не отличались ни молодостью, ни красотою; очень красивые актрисы этого театра, Маша и Аннушка, сестры Кабазины, в этот день в спектакле не участвовали, не играла также и очаровательная голубоокая блондинка Паня Краснова, изображавшая на орловской сцене Психею в балете этого имени, сочиненном некогда знаменитым петербургским хореографом того времени Дидло и переделанном для орловской сцены местным балетмейстером Дейбелем, которого, впрочем, шутки ради весь Орел называл Тейфелем (чертом). Все шло довольно спокойно, как вдруг аплодисменты, сопровождаемые громким и неумолкающим смехом, загремели так неистово, что, казалось, стены деревянного театра рухнут. Граф в отчаянии склонил побагровевшую лысую голову на руки, оперши локти на колени, и точно окаменел от отчаяния. Но сосед его, начальник четырех гусарских полков, заливался старческим хохотом, наблюдая, однако, при этом с благоразумною осторожностью за своею искусственною челюстью, которая могла, чего доброго, сыграть его превосходительству дурную шутку, похуже той, какая в этот момент совершалась на сцене и возбуждала неудержимое ликованье и восторг не только всего партера, состоявшего из пестрой массы усачей в разноцветных доломанах, а даже дам, наполнявших ложи обоих ярусов. Нечаянная шутка эта была разыграна на сцене совершенно неожиданно и вне всякой программы и либретто оперы – как бы вы думали, кем? – рогатым, белым и тщательно выхоленным и вымытым, взятым с графской конюшни четвероногим актером, козлом Васькой, сбросившим со своей оседланной красным чепраком спины двуногого артиста, баритона Матюшку Кравченко, портного и башмачника по ремеслу. Кравченко исполнял роль конюшего князя Видостана, веселого Тарабара, и должен был явиться верхом на козле, в которого волшебница Русалка превратила его лихого коня. Матюшка Кравченко и выехал в своем шутовском костюме, с готовою ариею в бравурном тоне на устах, довольно благополучно; но при появлении живого четвероногого актера гусары не утерпели и встретили его с громкими аплодисментами; Васька-козел, вовсе не знакомый со звуком аплодисментов, не умел понять сути дела, испугался, заартачился, за что кучера, его гувернеры, бывшие за кулисами, приняли его в арапники[934], и вот импровизированный брадатый конь взвился на дыбы, сбросил на пол всадника и, боясь, в виду кнутов, ретироваться к кулисам, поскакал укороченным галопом по всей сцене, разгоняя своими позолоченными рогами, обвитыми фольгою и бумажными цветами, все и всех на своем пути, что, разумеется, произвело великолепный и удивительный эффект, достойный лучшей судьбы, потому что кучера с арапниками, выскочив из-за кулис, с трудом увлекли разъярившегося, обыкновенно смирного козла. Пьеса снова остановилась на несколько минут, пока несчастный Тарабар не встал с пола и, прихрамывая, не выступил вперед для продолжения и окончания своей арии. Наконец, творение князя Александра Александровича Шаховского, знаменитого во времена оны корифея нашей литературной драматургии, вступило в свои права на орловской сцене и пошло своим чередом[935]. Нечего и говорить, что появление зеленовласых русалок в числе десяти довольно хорошеньких кордебалетных танцовщиц, несмотря на их отвратительные малахитового цвета шелковые парики, вызвало новые аплодисменты. Но граф – диктатор театра уже не видел ни продолжения, ни окончания первой части «Днепровской русалки»: он улетучился, проклиная гусаров и пугливого козла. Из театра, едва набросив легкую соболью шубу на плечи, он убежал далеко-далеко, именно на конюшенный двор, где и нашел нужным сорвать свою досаду и гнев, во-первых, на двух 14–15-летних мальчиках-форейторах, попечению и воспитанию которых был поручен негодный козел Васька, во-вторых, на самом виновнике этого происшествия, козле Ваське.

Пока все это происходило на дальнем конюшенном дворе, откуда граф Сергей Михайлович изволил уже пройти в свои апартаменты, потребовав туда своих наперсников и советников, архитектора Петонди или Петондира и балетмейстера Дейбеля или Тейфеля для обсуждения новых важных вопросов, в театральной зале шла пьеса более или менее плавно, все-таки при рукоплесканиях, но сделавшихся умереннее, потому что гусары, заметив удаление графа из театра и понимая, что без его присутствия все их шутки лишаются на сто процентов своей соли, нашли нужным поберечь свои руки, ноги и глотки, тем более что после театра им предстояли еще и бальные подвиги в дворянском собрании. Антракты в этом театре были обыкновенно страшно продолжительны, вследствие того обстоятельства, что во время этих антрактов чинился суд и расправа с актерами и актрисами, в чем-либо во время представления, по мнению графа, провинившимися и являвшимися потом в следующем действии или в следующей пьесе как встрепанными, хотя иногда при помощи бинокля можно было разглядеть остатки слез на хорошеньком личике актрисы, долженствовавшей по ходу пьесы хохотать, изображая вполне собою «смех и горе». Во время одного из таких междудействий в нашу ложу вошел мой дядя, гвардеец, с тем крайне юным голубым корнетом, Анатолем Ипполитовичем Бешметовым, о котором я сейчас вам так подробно говорил. Он был отрекомендован моей тетушке как «петербуржец» в полном смысле слова (Pétersbourgeois pur sang) и как страстный музыкант, с которым с завтрашнего же дня у дяди начнутся дуэты. Этот молодой человек, еще почти дитя по наружности, действительно отличался такою милою, обворожительною светскостью и таким верным тактом в науке всех приличий хорошего общества, что, не делаясь нисколько фамильярным, а тем более не вдаваясь в возмутительное запанибратство и амикошонство[936],