Флирт - Бут Таркингтон

— Вот спасибо! — улыбнулась Лора, опуская пуговицы в маленький ящичек комода.

Это был неказистый, дешевый, старый комод. Деревянная облицовка облупилась и местами оборвалась. Зеркало было чересчур маленьким, с потускневшей амальгамой, но полностью соответствовало маленькой, душной комнатке, единственным украшением которой была фотография в серебряной рамке: миссис Мадисон держала на коленях семилетнюю Кору.

— Нет, правда недурно. — уверила ее Кора.

— Я уже слышала комплимент в свой адрес, в марте, на службе в церкви. — ответила Лора. — Какой-то мужчина шепнул своему спутнику обо мне: «Эта черноволосая мисс Мэдисон — красивая девушка». А спутник ему ответил: «Да, но ты переменишь свое мнение, когда встретишься с ее сестрой».

— Ах, старушка! — Кора, совершенно счастливая, обняла Лору, затем, отстранившись, воскликнула: — Знаешь, а он просто великолепен! — С лихорадочным смехом она подхватила платье и помчалась по коридору в свою комнату.

У Коры комната была гораздо больше и лучше обставлена. Упорные усилия хозяйки сделали ее красивой и даже роскошной. Шторы на окнах и обои были свежие, нежного голубого цвета. В углу стоял большой диван в тон стенам. Светлый, изящно обставленный стол занимал другой угол. А между двумя позолоченными газовыми горелками с шелковой бахромой стояло напольное зеркало шести футов высотой. Маленькая дверь вела в просторную гардеробную, где висели вечерние платья. В шкафу розового дерева, на четырех полках была выставлена коллекция туфель и тапочек. Место комода занимал очаровательный туалетный столик, заваленный всем подряд. Там, в массивной серебряной рамке, красовалась фотография мистера Ричарда Линдли. Рамка была красивая, но уже немного потрепанная, явно бывшая в употреблении. Однако фотография была совершенно новой.

В комнате повсюду красовались фотографии в рамках и без, большие и маленькие свежие и выцветшие, в полный рост, группами и по одиночке. На любой вкус. Среди них можно было найти несколько портретов Коры, один портрет ее матери, один Лоры и еще двух девушек. На двух-трех фотографиях виднелись трещины — изображения явно приговаривали к уничтожению, но в последний момент помиловали. Кое-какие портреты были усердно разрисованы — на гладких липах молодых людей виднелись чернильные усы, длинные бороды и даже рога. Одному симпатичному белокурому джентльмену, похожему на оперного тенора, дорисовали бакенбарды. В некоторых случаях следы чернил явно пытались смыть, но попытки не увенчались успехом. Все это свидетельствовало о том, что у Эдрика был свой способ борьбы со скукой.

Кора зажгла свет в лампах у зеркала, посмотрела на себя серьезно, затем рассеянно и принялась распускать волосы. Потом поднятые руки замерли: она поправила сбившуюся прическу, поставила перед зеркалом два стула и села на один из них. Потом подтянула расстегнутое платье там, где оно соскользнуло с плеча, положила руку на спинку второго стула, точно так же, как вечером клала руку на чугунные перила веранды. Наклонившись вперед, она тщательно воспроизвела позу, в которой так долго сидела рядом с Вэлом Корлисом.

Очень медленно она все ближе и ближе наклонялась к зеркалу, под яркий свет ламп. Глаза ее мечтательно прикрылись, обрели невыразимо задумчивое, воздушно-сладостное выражение. Дыхание стало трепетным.

— Так же, как мы с вами? — прошептала она.

Затем, в последний момент этого действа, когда ее лицо почти коснулось стекла, девушка забыла о Корлисе, совершенно забыла. Она вскочила и с какой-то страстью поцеловала свое отражение.

— О, моя дорогая! — воскликнула она.

Очевидно, Коре не подходило ее крестильное имя, означающее «невинная» в переводе с греческого. Ее следовало бы назвать Нарциссой. На этом напыщенные речи закончились. Кора зевнула и продолжила распускать волосы. В комнате повисла такая напряженная тишина, которая обычно стоит в кабинете дантиста.

В ночной рубашке она прошлась от одного окна к другому, чтобы закрыть ставни и пресечь доступ завтрашнему утреннему свету. Когда она подошла к последнему окну, снаружи внезапно пронесся порыв ветра и небо прорезала белая вспышка. Раздался гром, и сразу хлынул дождь.

В шуме падающей воды ей почудилось отдаленное пение. При первом же едва различимом звуке Кора вздрогнула сильнее, чем от вспышки молнии. Она кинулась к лампам у зеркала и потушила их. Затем юркнула в постель и замерла в темноте. Порыв ветра затих. Гроза бушевала за много миль от города, но тяжелые капли громко барабанили по густой листве за окнами.

По улице разнесся голос запоздалого певца. Это был странный голос, высокий и хриплый, чересчур непринужденный.

— Я люблю эту милую деву! — вопил певец, подходя ближе.

Словно лилия, дева чиста,

Я люблю ее всею душой…

Голос зазвучал громче, прямо под окном Коры. На мгновение воцарилась тишина, невидимый певец разразился сумасшедшим хохотом, а потом вновь запел ни в склад ни в лад:

Если я пройду под окном,

На меня и не взглянет она,

Только шторку задернет и молвит:

«До тебя-то какое мне дело!»

Дверь Коры тихо открылась и закрылась. Босая Лора прошлепала по комнате, пробралась на кровать сестры и обняла ее.

— Пьяное животное! — разрыдалась Кора — Опозорить меня, вот чего он хочет! Для него предел мечтаний — заголовок в газете: «Рэй Вилас арестован в доме мистера Мэдисона!» — Девушка задыхалась от гнева и обиды — Все соседи…

— Он уже уходит, уходит, не бойся, — прошептала Лора.

— Тсс! Слушай…

Голос перестал петь и принялся бормотать бессвязные молитвы: «Боже, помилуй меня! Помилуй, помилуй!..»

Все громче и громче раздавались эти слова, да с таким надрывом, что Кора в отчаянии принялась бить по одеялу при каждом слове.

В щель проник свет из коридора — мать зажгла лампу. Обе девушки вскочили с кровати, бросились к двери и открыли ее. Мать, в наброшенной на плечи красной шали, стояла у лестницы, а по ней медленно, тяжело спускался мистер Мэдисон в ночной рубашке и тапочках.

Прежде чем он добрался до входной двери, вопли снаружи прекратились. Послышались звуки схватки, треск веток в мокрых кустах.

— Пусти, пусти меня! — выл голос, замерший на полуслове, как будто чья-то сильная рука закрыла ему рот.

Старик распахнул входную дверь, вышел и закрыл ее за собой. Три женщины молча, устало смотрели друг на друга, как смотрят пассажиры ночного поезда, задержавшегося на станции. Вскоре мистер Мэдисон вошел в дом и начал тяжело подниматься по лестнице.

— Ричард Линдли успокоил его, — объяснил отец с одышкой при каждом шаге, не поднимая глаз. — Он услышал, что Рэй идет по улице, прибежал и увел его. Увел.

Мистер Мэдисон ушел в свою комнату, тяжело дыша, вытирая мокрые седые волосы