Пограничник - Павел Владимирович Селуков

колонии. Последний сказал, что очистные сооружения в норме, приезжайте, берите пробы. Первая сказала, что в бюджете денег нет дороги до деревень чистить, ухнув на стол толстую папку с кладбищенской надписью «БЮДЖЕТ». «И вообще, – добавила она, – сами ведь не уехали, квартиры стоят, кто не дает?» Волков посмотрел на меня удивленно и заметил, что он глава Иванова и к Морве никакого отношения не имеет, а что там главой его бывшая сотрудница, так у него много сотрудников, может, и маньяк есть, за него тоже отвечать? Я сказал, что направлю все материалы в пермскую прокуратуру. На Волкова это не произвело никакого впечатления. Скоро я понял почему. Пермская прокуратура, согласно нашему законодательству, передала дело в прокуратуру Иванова. А ивановский прокурор был лучшим другом Волкова. Дело заглохло.

Через неделю я вернулся в Морву. Хотел добраться до деревень, поговорить с людьми. На этот раз я поселился в просторной избе Анны. Она жила там с мужем, Фёдором Зубовым. Они познакомились в морвинской колонии, где Фёдор отбывал пятнадцатилетний срок за заказное убийство. Он был рыжим, бледным, тощим, с агрессивной бородой, как у молодого чеченца. Но внутри от этой внешней стужи его отогревал Христос, к которому его привела Анна. Уже у них дома я понял, зачем Анне доступ в колонии. Ради благой вести, старого, как мир, прозелитизма. Рядом с ней и Фёдором моя вера начала воскресать, и, кажется, сквозь завесу желаний я увидел правду. Мы обсуждали, как устроить Морву, победить Лисицыну, Волкова, как я вдруг сказал:

– Ничего мы не сможем. Посмотрите – всех все устраивает.

Анна возразила:

– Да как устраивает – замерзают.

– Не устраивало бы – вышли бы на митинг, письма бы строчили, видосы на ютубе записывали. Ты пойми, если человек не просит о помощи – ему не помочь.

Фёдор усмехнулся:

– Предлагаешь ничего не делать?

Он работал печником, а помогал нам в свободное время.

– Делать. Но не ждать результата. Мы это не для них делаем – для себя. Потому что общественники, не можем не делать.

До деревень проехать на УАЗе Егора Петровича мы не смогли. В Морве я был еще один раз – весной. Взял воду на проверку, посмотрел майскую демонстрацию, где детишки в военной форме шли вдоль стены колонии, над которой, как кудри, вилась колючая проволока. Воду на анализ я сдать не успел – вернулся в пятницу вечером, лаборатория закрыта, а в понедельник она уже не годилась. Я мог бы привезти другую воду, но к весне Морва меня уже не очень занимала. Так вышло, из первой своей поездки я привез четыре литературных очерка. Должен был привезти расследование, а привез какие-то художества. Эти художества впечатлили Меркулова, он даже сказал, что у меня, возможно, талант к литературе. Слышать такие слова от такого человека было непередаваемо. Но их подкрепили публикации в газете «Звезда» и в интернет-журнале «Звзда». Я не пропустил букву «е», он так назывался. Меркулов посоветовал мне писать рассказы, но не в стол, а зарегистрироваться в ФБ[2] и публиковать их там. Так я и поступил. Первые рассказы смахивали на Зощенко. Чуть позже я увидел попытки в Довлатова. Это злило, я хотел избавиться от других людей в своих текстах. Писал я просто: приходила в голову метафора или случай из жизни, я записывал и в какой-то момент удачно врал. Тогда я не понимал, что так правда жизни превращается в художественную правду, потому и получалась литература, а не бытописание. Эмоции, драйв волновали меня больше прилежного изложения реальных событий. Так и пошло. До обеда я выполнял свои профессиональные обязательства, после обеда – экзистенциальные. Из меня лилось, как из человека, промолчавшего тридцать лет. У меня не было мысли издать книгу, стать писателем, я даже не думал в таких категориях, а просто доставал из себя свою мрачную жизнь, писал я в телефоне, забившись куда-нибудь в угол, и чем больше я доставал, вернее, чем точнее, тем легче мне становилось: закончив рассказ, я чувствовал облегчение, подъём, будто вытащил занозу или выковырял из зубов хрящик. Мания, до той поры увлекавшая меня к бутылке и шприцу, охотно подключилась к литературе. Я стал писать ежедневно, одержимо, добывая из себя тексты, как шахтер породу. Наверное, если б не литература, я бы бросил лечение на последнем месяце – у меня выпал зуб и решительно не стоял член. У молчаливой и тихой Оли было свойство – превращаться в свою противоположность в постели. Волны возбуждения смывали с нее советское викторианство, обнажая зеленоглазую цыганку. Сейчас мне кажется, что, кроме ее любви, нас сближает именно секс, потому что телами и стонами мы сообщаем друг другу гораздо больше, чем можем словами. А еще, и это, видимо, чисто генетическая вещь, – меня дико возбуждает ее запах. Стоит понюхать ее затылок, и я физически преображаюсь, рвусь в бой. Представьте мой ужас, когда я понюхал ее затылок и ничего не произошло, делаю ей куннилингус, и снова ничего, долго и с пылом ласкаю грудь – ноль. Секс был для меня не только удовольствием, но и вящим доказательством моей мужественности. А если после окончания терапии потенция ко мне так и не вернется? Я вспомнил фильм, где муж стал инвалидом и нанял молодого красивого садовника, чтобы жена удовлетворяла с ним свои потребности. И вот я уже сижу в кресле, и какой-то юный садовник трахает мою Оленьку. Несколько дней я не мог избавиться от этих образов, пока не написал рассказ. Рассказ получился комедийным и смешным. Я понял, что и мысли мои комедийны и смешны, а еще они банальны, как порнографический сюжет. Тогда я и определил для себя назначение литературы: не ради славы, денег, критиков, издателей или читателей – ради самого себя, и никак иначе. Литература не должна воспитывать, поучать, быть приличной, она должна быть интересной, другого критерия не существует.

Мое лечение закончилось выздоровлением. Не полным, конечно, полное невозможно, просто вирус стал неактивен. Шел к концу тридцать первый год моей жизни. Я весил семьдесят восемь килограммов, бегал каждое утро восемь километров, писал в журнал статьи для своего цикла «Пермь девяностых». Из Пермской гражданской палаты я ушел. Не хотел писать рассказы за их счет, а не писать не мог. Меня влекла мания, впервые ее страшная энергия была направлена в положительное русло. Содержали меня Оля и мама. С одной стороны, они скептически относились к моим творческим поделкам, с другой – я не пил, не кололся, был в хорошем настроении. Они рассудили так – раз конструкция с литературой работает, не надо ее трогать. Они ведь тоже очнулись от ужаса.

На ФБ лайков мне не ставили, потом стали появляться два-три. Так продолжалась до мая, когда мой рассказ перепостил писатель Леонид Юзефович. Это событие совпало с окончанием терапии и предстало наградой за мужество и долготерпение. Перепостив рассказ, Юзефович как бы сертифицировал мой талант перед читателями. Прочитав текст неизвестного автора, читатель, даже если текст ему понравился, все равно сомневается, может, у него со вкусом что-то не то, почему лайков нет и т. д. Юзефович эти сомнения во многом развеял. Лайки посыпались как дождь и подстегнули меня. Половину 2016-го и весь 2017-й я писал без остановки. Реальная жизнь превратилась в назойливую муху, мешающую делать дело. Оля ушла из Центра занятости и устроилась каким-то начальником на почту. Миллион шестьсот на ипотеку медленно таяли. Эти деньги здорово выпрямляли нам спины, мы купили хорошие телефоны, одежду, проехались разок на такси. Мы не хотели с Олей квартиру, мы даже не знали, где хотим жить, точно ли в Перми, а вот смыть с себя бедность, пусть и бабушкиными деньгами, нам хотелось. Знаете, пить кофе в кофейне, сходить иногда в ресторан, не пересчитывая деньги в кармане, курить «Мальборо», бывать в театрах и кино, еще разок съездить на море.

Последнее мы совершили в августе 2018-го. У меня был приятель Георгий Щелбанов, пятидесятилетний кмс по вольной борьбе из Троицы и пламенный революционер. Мы познакомились в Гражданской палате. Щелбанов жил в Троице в огромном кирпичном коттедже недалеко от реки Сылва. Троица была привилегированным местом, легким аналогом московской Истры. Сам Щелбанов нигде не работал, целиком посвятив себя борьбе с политическим режимом. Он