Пограничник - Павел Владимирович Селуков

творчеством, быть может, банально фантазируя на тему благородного дикаря. Были тут и просто бизнесмены, и один олигарх регионального разлива. Их лица причудливо контрастировали с лицами филологинь и библиотекарей, которые, в силу образования, нормально относились к моим нецензурным рассказам. Была и богема, видимо, из-за того, что я был моден. Всего собралось около ста человек. Я вышел на сцену с кипой распечатанных рассказов и прочел «О роли культуры в жизни мальчиков». В тех местах, где надо смеяться, никто не смеялся. Чем отчетливее я это понимал, тем труднее было читать с энтузиазмом. Закончив, я осознал, что на протяжении всего рассказа почтенная аудитория не проронила ни звука. Нервными руками я перемешал рассказы, нарушив выбранную ранее очередность. Решил, что пора заходить с козырей, и прочел «Добыть Тарковского». Тут надо сказать, что рассказы для первых трех книг были написаны в первые полтора года, как я начал писать, и в сборники они компоновались из этого общего массива. Так, в «Халулайца» вошли рассказы криминальные и классические, в «Тарковского» – пацанские и веселые, а в «Как я был Анной» те, что максимально не походили на рассказы первых двух сборников. Но вернемся в «Гэтсби». Перед фразой: «Который? Арсений? Или Андрей?» – я сделал гроссмейстерскую паузу, которая не помогла. Почтенная публика безмолвствовала. Две улыбки. Всё. Я дочитал и стал лихорадочно тасовать рассказы, как неудачливый шулер колоду карт. На лбу выступил пот. Везде выступил. Я провел рукой по шее и вытер пальцы о штанину. Пауза затягивалась. Я выхватил «Зимнюю пляску смерти». Почтенная публика сломалась на фразе про серийного убийцу Игната Губова, которого взяли в Минкульт на полставки, чтобы он приносил в жертву пермяков по поручению мэра, таким образом борясь с пермской зимой. Почтенная публика хохотала так, будто хотела компенсировать этим свое недавнее молчание. На жене депутата очаровательно тряслись бриллианты, депутат протирал запотевшие стекла очков, олигарх перестал есть и обратился в слух. У меня за спиной выросли крылья. Я продавил эту зажравшуюся публику. Я не пустое место. Я могу! Я их всех сделаю! Нобелевку в зал! И Букеровку!

Забавно, но пока я не продавил зал, я его ненавидел, а как только продавил – сразу полюбил. Из этого события я вынес гораздо больше самоуверенности, чем оно предполагало. Конечно, не из-за него я стал тщеславным эгоманьяком. Такое не происходит вдруг. Сначала поддержка Меркулова, потом дифирамбы в ФБ, затем внимание Юзефовича, победа на Форуме молодых писателей, курортный роман с блистательной Глафирой, контракт с издательством, публикация в «Знамени» и, как соломинка на спину верблюда, овации почтенной публики в «Гэтсби». Видимо, эти овации так сильно подействовали, потому что они были от меня не отчуждены, в отличие от ФБ и всего остального. Я опьянел. Все вокруг хвалили меня, недохваленного.

Все хвалили, кроме Оли. Она манкировала моими рассказами и стихами. В каждом рассказе за вымышленной героиней (не всегда вымышленной) Оля видела «мерзкую бабу» и безумно ревновала. Поэтому рассказов она читать не могла. А я не мог жить с женщиной, которая моих великих рассказов не читает. Вся моя жизнь превратилась в литературу, я писал ежедневно, иногда по два рассказа в день. Меня нисколько не смущало, что я продолжаю сидеть на Олиной хрупкой шее и при этом обвинять ее в недостаточной глубине, непонимании литературы, ее корней. Однажды я сказал: ты со своей ревностью как плебейка. Мне казалось, я делаю великое бессмертное дело, совершаю духовный подвиг. А Оле казалось, что я не работаю и описываю свои похождения, развлекаюсь и что лайки в ФБ для меня дороже реальной жизни. Как ни странно, мы оба были правы. Я мучительно хотел бросить ее и найти себе более подходящую женщину. Под более подходящей я подразумевал разбирающуюся в литературе, лучше всего мою поклонницу. Но едва я решал уйти от Оли, на меня обрушивался такой ужас, что я оставался.

После «Гэтсби» я выступил в закрытом частном клубе «Station B». Второе роковое выступление. Хочется написать «роковатое», чтобы чуть отмыть. «Station B» – место, где собирается пермская богема – журналисты, актеры и туманные творческие личности без плодов, но с витиеватым гонором. Когда я туда попал, то сразу подумал – вот мое место. Там можно было курить, а я стал много курить, больше обычного, выкуривал две пачки крепкой «Явы», дополнительно разгоняя себя кофе. Мой друг Андрей Шишкин, в детстве Дрюпа, подарил мне гейзерную турку. Мы сошлись с ним два года назад на почве взаимных неудач и тоски по смыслу жизни. Андрей играл в хоккей за фарм-клуб «Молота-Прикамье». Хоккей был ставкой всей его жизни, и эта ставка не сыграла. Мы ведь так часто подаем надежды до тех пор, пока не перестаем их подавать. Андрею пришлось стиснуть зубы и пойти инкассатором в банк. Жена и сын, мой крестник, не оставили ему шансов. По выходным он примыкал к моим пьянкам. Молчаливый, как Оля, он любил слушать мои пространные энциклики, швыряемые в лицо этому миру. Когда я бросил пить, Андрей обогатил меня – я стал спасать его от пьянки. Его от пьянки. Артёма от наркотиков. Олю от дремучести. Я был отъявленным спасителем. Меркулов удивлялся моей невероятной производительности. Конечно, дело было в мании.

Можно сколько угодно иронизировать над провинциальностью «Station B», но там действительно была околотворческая среда, способная меня понять, в отличие от среды уличной. Я мечтал, что придусь там ко двору, стану своим, обрету друзей. В действительности я оказался между стульев – уличную среду я перерос, а среда богемная не принимала меня из-за того, что я был уличным, из народа. Они не могли принять, что парень с окраины Перми выбился в писатели, без образования, без ничего. Им казалось, что я занимаю чужое место, их место. Этот ресентимент выльется в городской миф о том, что я незаконнорожденный сын Меркулова. Я не жалуюсь. Мне достался не самый плохой выдуманный отец.

Несмотря на все это, выступление в «Station B» прошло хорошо. Большую часть аудитории составили не завсегдатаи, а люди, читавшие меня целенаправленно. После выступления ко мне подошла хорошенькая спортивно сложенная блондинка Таня. Она была моей поклонницей. Старше меня на пять лет, она работала главным бухгалтером в крупной компании. «Я с этими цифрами как в ловушке», – сказала она, и мне понравилось. Вскоре выяснилось, что она тоже живет на Пролетарке, на другом конце. Я не преминул сказать, что каждое утро бегаю в лесу. Таня не преминула заметить, что тоже каждое утро бегает в лесу. Я счел глупым не предложить побегать вместе. Тем более, что уговорить на пробежку Олю невозможно, столько раз ее звал. Закончил я симпатично – подарил Тане листок со своим рассказом, написав на обратной стороне свой номер телефона. Таня позвонила через час. На следующий день мы встретились возле экологической тропы. Таня была в олимпийке, кроссовках и легинсах, плотно обтягивающих ноги. Побежали. Я чуть пропустил ее вперед и полюбовался задницей. Она была круглой, упругой и пригодной для тверка. Я не собирался спать с ней. Я был из тех мужчин, что облизываются на женщин, но не едят их.

Неделю мы бегали с ней по осеннему лесу, прячась от мира под кронами сосен. Таня недавно ушла от мужа, растила двоих довольно взрослых детей и ощутимо нуждалась в любви. Хотел бы я знать, кто в ней не нуждается. Мы говорили о литературе. Я как раз начал писать роман, который спустя шесть лет превратится в книгу под названием «Отъявленные благодетели». Отрывки из него я читал Тане с телефона, уютно устроившись на лавке посреди леса. Бег наш все чаще переходил в шаг. Мы решили бегать без болтовни, а для разговоров встречаться где-нибудь в кафе.

В тот день Таня заехала за мной прямо к подъезду – Оля была на работе. Ездила Таня на BMW пятой серии, что произвело на меня впечатление, настолько я мелок. В салоне мы выяснили, что наши музыкальные вкусы тоже совпадают – «Наутилус», «Нирвана», Эми Уайнхаус. «Тоже» – потому что и наши литературные вкусы совпадали, мы оба любили прозу Павла