Пограничник - Павел Владимирович Селуков

День на третий этой языческой во всех смыслах вакханалии мы с Таней очутились в «Station B». Она заказала коктейль «Лонг-Айленд», а я – опьяненный – вдруг подумал, почему бы не опьянеть еще? Сколько я не пил? Два года и два месяца. Я чувствовал себя таким сильным, таким творцом, таким легионером, завладевшим дорогой гетерой, что алкоголь не казался мне уже чем-то опасным. Душа просила праздника, а против этой просьбы бессильны даже боги. Я заказал «Лонг-Айленд» и, несмотря на протесты Тани, торжественно осушил стакан. Мы напились. Сняли номер. Разделись. Тут позвонила Оля. Я застыл между телефоном и обнаженной Таней. Брать трубку я не собирался и мучительно пытался сообразить, что я потом навру. Таня перевернулась на живот и оттопырила попу. Полоска стрингов усугубляла наготу. Я был распят между этой попой и телефоном. Верность Оле, которую викторианцы назвали бы Долгом, и страсть к Тане, которую они же назвали бы Грехом, столкнулись во мне с такой силой, что, когда телефон смолк, обессиленно смолкло и все во мне. Звонок сделал Олю осязаемой, присутствующей здесь, и, уж конечно, я не мог заниматься с Таней сексом в ее присутствии.

Моя слабохарактерная неспособность выбирать между двумя женщинами испортит мне всю жизнь. Или углубит ее. В иные минуты я завидовал мусульманам с их институтом многоженства, при этом догадываясь, что там тоже не все так просто. Находясь в безвыходной ситуации, как и всякий алкоголик, я нашел простой и приемлемый выход. Или повод. Или причину. Но сейчас мне кажется, что это был подлый план. Пить, чтобы Оля сама ушла от меня, а я остался с Таней. Мне нестерпимо хотелось переложить этот выбор на чьи угодно плечи, лишь бы быть хорошим человеком.

Переспали мы с Таней в моем алкогольном беспамятстве у нее дома через неделю. Она дала мне таблетку для эрекции, и мы это сделали. Наутро у меня болела поясница и пресс. Через несколько дней, крепко напившись, я обо всем рассказал Оле. Алкоголь стал теми плечами, на которые я переложил свой выбор. В октябре 2018 года мы с Олей развелись. Она уже обо всем догадывалась, поэтому мое признание не разорвало бомбу. В ЗАГСе нас едва допустили к этой жуткой процедуре, потому что я был подшофе и заплетающимся языком рисовал Оле ее будущее – встретишь подходящего парня, непьющего, спортсмена, со мной ты пропадешь, я тебе услугу оказываю, я скоро умру. Как видите, я был невероятно щедр и благороден в тот день. Оля молчала. И во время моего признания, и все это время она молчала, только слезы иногда текли из глаз. Позже она скажет: «Я думала, что у меня будет один мужчина до конца жизни, я так этого хотела. Когда ты признался, я даже не наш брак оплакивала, я оплакивала мечту. Не понимала, как жить дальше». Все деньги от продажи бабушкиной квартиры, чуть больше миллиона, я оставил ей. Она все равно перевела их бабушке, но я заказал наличку в банке и подбросил ей под дверь – Оля съехала из нашего гнезда и сняла квартиру через три дома. Наконец-то мне пригодилось мое врожденное умение – плевать на деньги.

А между тем я опускался на то дно, от которого оттолкнулся костылем гепатита. Мне почти все время было невыносимо. Я думал, что это из-за Оли. Конечно, это было из-за Оли. Из-за развода, ведь сказано в Библии: и станут двое одна плоть. Из-за того, что я страшно ошибся. Мне казалось, я несчастен, потому что не могу найти свое призвание, найду – и мир расступится, засияет гармония. Нашел. Расступился. Не засияла. Я чувствовал себя хорошо, только когда писал. Поэтому я пытался писать все время. За два года я написал около тысячи рассказов. Разумеется, меня накрыло выгорание. Вкупе с депрессией и манией, оно сделало мою жизнь рабской. Каждое утро я просыпался с ошпаренными глазами и бежал за бутылкой. По будням я пил на Пролетарке, тесно сойдясь с безработным Ждановым. Тем самым, который вместе с Вовой Бумагой отобрал у меня сигареты в девятом классе. Общее прошлое, даже если оно плохое, сближает вернее пустоты. Выходные я проводил с Таней в «Station B» или у нее дома. Я даже подружился с ее детьми, имена которых не помню.

Маятник, качавшийся от пролетарских притонов до салона BMW, где я яростно трахал Таню, как бы доказывая самому себе правильность сделанного выбора, остановился в декабре – Артём, мучавшийся спиной, оказался в больнице. Все это время я жил в полной уверенности, что Артёму подобрали антиретровирусную терапию и он в порядке, и хоть и продолжает колоться «солью», но работает. В больничной палате я узнал, что это не так, никаких лекарств Артём не пил. Теперь было уже поздно. Помню таблетки размером с шайбу, которые Артём ломал пополам и глотал в два присеста. В конце декабря ему диагностировали загадочный васкулит. Он страшно похудел, глаза запали, руки-ноги истончились, будто кто-то невидимый пожирал его мускулы. Перед Новым годом я приехал к нему в больницу, у него сидела мать, и подарил ему портсигар со словами, что он им попользуется, когда выздоровеет. Артём уже не вставал. Мать посмотрела на меня как на безумца.

Новый год я отметил с Таней у ее подруг. Их щебет раздражал, я хотел быстрее напиться и уснуть, я уже подошел к стадии одинокого пьянства. Утром меня разбудил телефон. Звонили из «Звзды». В Магнитогорске обрушился подъезд дома, то ли взрыв бытового газа, то ли теракт. В тот же день я сел в поезд до Челябинска, там пересел на маршрутку и через пять часов въехал в Магнитогорск. Со мной поехала Оля. Да-да, не удивляйтесь. В отличие от боевой Тани, на фоне которой я терялся и часто был не уверен в себе, Оля превращала меня в Джека Ричера, служа фоном для ратных подвигов. Беда Оли в том, что я ее первая любовь и единственный сексуальный партнер. Я вырвал ее из пуританского семейного лона, она хлебнула жизни. Да, эта жизнь была трудной и страшной, но разве не вспоминают взрослые мужчины тяготы и ужасы армейской службы с теплотой и веселым юмором? Я попросил Олю поддержать меня в этой поездке, потому что один не справлюсь. А еще «Звзда» могла купить билеты только после праздников, а ехать нужно было сейчас, по горячим следам. У Оли деньги на билеты были.

Это вышла странная поездка: мы не знали, как себя вести, кто мы друг другу, о чем говорить, казалось бы, это бултыхание в непознанном должно было спихнуть нас к прежним отношенческим паттернам, однако этого не случилось, в словах и взглядах засквозила новизна, искренность, смелость, мы говорили честно и прямо, не связанные узами брака, мы стали вольны. Я наконец рассказал ей все, что утаивал. Не вдаваясь в детали, но тем не менее. Начав исповедоваться, я не мог остановиться. В какой-то момент я увидел, что по щекам Оли текут слезы. Ей было больно от того, что я говорю, и хорошо от того, что я говорю это ей. В христианском смысле случилось чистейшей воды покаяние, и если Оля и не возвысилась до всепрощающего Бога, то, по крайней мере, не превратилась в судью. Оле каяться было не в чем. Она посмотрела на меня долгим взглядом и сказала:

– Мне кажется, ты