Пограничник - Павел Владимирович Селуков

– А как везти? Он сидеть не может.

– Вызывайте такси для лежачих. У медсестры есть визитка.

Врач ушел. Я взял визитку, позвонил. Такси для лежачих стоило пять тысяч рублей.

– Пятак, бабушка.

– У меня нет. Пенсия послезавтра.

Я позвонил маме.

– Сам же знаешь, что нет.

– Займи у шефа.

– С ума сошел! У нас так не принято.

«У нас так не принято» я истолковал как «позориться не хочу». Обломок деда на каталке беспомощно молчал, то вдруг открывая рот, то закрывая. Я позвонил отцу. Абонент недоступен. На рыбалке. Я позвонил Воронцову, хотя звонить не хотелось. Семья и улица жили в моей голове на разных полках, мне было физически тяжело их смешивать. Воронцов трубку не взял. Выбора не осталось.

– Бабушка, я вызову такси, доедем до дома, я брякну таксиста и уйдем.

Бабушка посмотрела на меня измученно и как-то воинственно. Мне почему-то вспомнилась Жанна д’Арк с Миллой Йовович.

– Сядешь ведь.

– Может, на пользу пойдет? Пить брошу.

– Вызывай.

Я вызвал. Приехал мужчина лет пятидесяти с выдающимся носом. Левой в область печени и голеностопом в лоб, выйдет гуманно, разве что шишка вылезет. Погрузили деда с каталки на каталку, задвинули в багажник. Сели, поехали. Обычно я болтаю с таксистами, но тут молчал. Не хотелось им проникаться. И бить его не хотелось. Механизм насилия, который раньше включался во мне мгновенно и сам собой, включался все хуже и хуже, будто прочитанные книги застревали в его шестеренках и мешали им вертеться. Я выхожу из машины, он выходит, встречаемся у капота – денег нет – удивленные глаза, печень, лоб, финиш. Насилие не казалось мне плохим, оно казалось нелепым. И даже вульгарным, как совокупление обезьян в клетке зоопарка.

Я молчал, заговорила бабушка:

– Дедушка вот у нас заболел.

Таксист охотно вступил в диалог:

– Да я вижу. Бог даст, поправится.

Дед, обколотый морфием, задремал. Бабушка не успокаивалась:

– А у вас как со здоровьем?

Таксист удивился:

– У меня-то? Нормально.

– Сердце не беспокоит?

Таксист прислушался к сердцу:

– Нет.

– А давление? Не скачет?

– Бывает. Сто пятьдесят на сто.

– Предынсультное.

– Да какое предынсультное?! Предынсультное сто восемьдесят на сто сорок!

– Это кто вам такое сказал?

– Врачи!

– Какие врачи?

– В халатах!

Помолчали. Бабушка проговорила миролюбиво:

– А что пьете от давления?

– Чагу. В стружку ее и завариваю. Во!

Таксист отпустил руль и показал большой палец.

– Чага – это гриб на дереве?

– Деревянный гриб, да. Из корня в него все целебные вещества поднимаются. Еще во времена Рюрика лечились.

Невыносимый разговор. Я буквально скрипел зубами. Чем дольше говорил таксист, тем сильнее проступала в нем идиотская человечность. Я заметил, что человечность всегда немножко идиотская, видимо, потому что бескорыстная, в нашем корыстном мире она даже какая-то неприятная.

Пока бабушка и таксист болтали, я, совершенно неожиданно для себя, стал молиться Иисусу Христу, чтобы он вмешался и не дал мне избить таксиста. Со времен смерти сына это была моя первая молитва. Она не вернула меня в лоно христианства, мне просто перезвонил Воронцов и велел заехать на кладбище. Мы заехали. Кладбище было по дороге, с небольшим заездом. На кладбище Воронцов выслушал меня, дал таксисту шесть тысяч, и мы благополучно доставили деда домой. Потом была онкология, метастазы в брюшной полости, много морфия и смерть. Мы похоронили деда на «Банной Горе», где уже лежал один мой покойник, спрятанный от всех в чужой могиле. Смерть деда стала тем большим поводом, который искала моя зависимость, чтобы пуститься во все тяжкие. За восемь лет до этого умерла баба Лёля – сломала шейку бедра, мама и Даша были на юге, отец на рыбалке, бабушка и дедушка на даче, пришлось мне ехать с ней в больницу, подносить утку, вытирать попу. Я не стал рассказывать об этом тогда, потому что ее смерть пришлась на проблемы с Чугуном и я не хотел усугублять мрак. Бабе Лёле было девяносто шесть лет. Вслед за ней ушла баба Нина, ей исполнилось девяносто четыре. Дед, с которым я не был близок, и две прабабки, с которыми мы тоже не были близки, стали мне очень близки после смерти. Пьяный, я всем рассказывал, что баба Лёля видела Колчака в семнадцатом, ей пять лет было. Надо же, говорил я, Колчака – и до наших пор, вот ведь как. В бабы-Лёлиной комнате я начал собирать застолья – Артёма, Каргинова, Мага, Колю. Каргинов был закоренелым наркоманом с женой и тремя детьми. Маг – рыжим арестантом, мужиком, три года шившим рукавицы в зоне. Коля отличался. Сорокалетний непризнанный поэт с налетом шизофрении, он торговал китайской косметикой, организовав что-то вроде сетевых продаж. Нас объединяла тяжесть, которую мы пытались облегчить водкой, грусть, которую мы разгоняли музыкой, и бессмысленность, которую мы пытались победить разговорами. Иногда Коля читал стихи, и всем было неловко. Пьянство набирало обороты. Оля не выдержала и съехала к родителям. Следом сбежала мама – к Даше в Петербург. Однажды я проснулся на полу. Рядом лежал Коля. В комнате на диване спал Маг. В холодильнике звенела пустота. Маг нашел в утробе морозилки фарш, приготовил. Я разбил копилку, Коля считал за столом копейки на асептолин. Это такое дезинфицирующее спиртосодержащее средство из аптеки. Один флакон – двадцать пять рублей. Мы разводили и употребляли. На вкус он был как дохлая кошка, омерзительно неописуем. Помню, в то время в моей голове болталась фраза Достоевского, которую, кажется, сказал в «Бесах» террорист Нечаев: чем хуже, тем лучше.

Пожарив фарш, мы с Магом стали есть его у плиты ложками. Коля досчитывал мелочь. Вдруг мы стали плеваться – в фарше попадались мелкие кости. Мы ели собачий фарш, фарш мерзкого Банди, который переехал к бабушке на время моего запоя. «Ну все, – думал я, – ты ешь собачий фарш, дно достигнуто, пора тормозить!» Смерти сына и деда вкупе с алкоголизмом сделали меня слегка мистическим человеком – я еще не верил в знаки, но уже их замечал. Я бы, может, и остановился, если б Коля не сказал:

– Полтинник. Два фунфырика.

Фунфыриками называли флакончики. Не возьмусь озвучить этимологию этого слова. У истоков мнится фуфайка, от которой так же тепло, как от фунфырика. Сходив в аптеку, мы выпили. Коля уехал домой в город, а Маг к себе в Закамск. Неприкаянный, я ушел к Маше Махоне.

Маша жила со слепой бабушкой в трехкомнатной квартире, где пили алкаши. В тринадцать лет Машу изнасиловала толпа ублюдков в Шанхае. Мы учились в параллели, она в «Д». У Маши был красивый голос – меццо-сопрано, она любила петь русские романсы, охмелев. Ее квартира смердела недалеко от «Агата», в желтом двухэтажном доме, где пекарня. Говорили, дом этот построили немцы. Какая причудливая судьба: родиться, скажем, в Гейдельберге, читать Хайдеггера, драться на шпагах, попасть в дивизию СС «Мертвая голова» и умереть на строительстве кирпичного дома в Перми, где будут пить потом двое сломанных русских.

Я проживу у нее две недели. Утром мы будем ковыряться в большой пепельнице – искать королевские чибоны, так они назывались. Потом я буду уходить на промысел – шататься по Пролетарке и клянчить у знакомых двадцать пять рублей на фунфырик, чтобы, набив ими карманы, вернуться к Маше, торжественно выставив добычу на стол. Помню ее восхищенные взгляды, полные любви. Сама того не ведая, она помогала мне сохранить в себе мужчину. Какой-никакой, а я добытчик, я о ком-то заботился, что-то мог.

Я шел по Пролетарке, высматривал знакомых, ко мне подошел Чернозём. Был, кажется, седьмой день моего пребывания у Махони. Поздоровались. Чернозём сказал:

– От Артёма иду. Там Дягилева кровь с «баянов» слила и заперлась в ванной.

– Чья кровь?

– Вичёвая кровь.

Я побежал к Артёму. Мы с ним не раздружились, просто он все больше