Пограничник - Павел Владимирович Селуков

– Как заманчиво.

В Геленджике мы провели десять дней. Загорели, как матросы. Просолили кожу. Еще неделю после возвращения я лизал запястье и чувствовал соль. На обратном пути Оля отравилась в придорожном кафе и всю дорогу блевала в пакет. Пакет она отдавала мне. Я держал его в руке, если привязать к ручке, не успеешь отвязать и вовремя подать Оле. Через сутки лекарства взяли свое. Измученная Оля уснула часов на двенадцать. Я даже ей завидовал. И жалел. Откинувшись к окну и положив на меня ноги, заострившимся лицом она напоминала эльфийку, заброшенную в мир орков, что даже было похоже на правду. Глядя на нее, я обливался любовью, твердо решив никогда больше не причинять ей боли. Пронзенный благородством своего решения, я чуть не прослезился. Буду работать, возьмем ипотеку, заведем ребенка, как все у нас будет хорошо, как хорошо. Я верил, что возвращаюсь в Пермь новым человеком, совершившим уже все ошибки, дальше – безошибочность.

Два обстоятельства наложились друг на друга. Первое – мой сменщик ушел в отпуск, и я должен был проработать без выходных две недели. Скука, от которой я заслонялся книгами, постепенно проникла в меня, и я стал часто останавливаться у стеллажа с кальвадосом. Я заметил такое свойство книг – они не компенсируют отсутствие реальной жизни, как кинза не компенсирует мяса. Я оказался заложником своего опыта: привыкнув к предельным человеческим переживаниям, я не мог удовлетвориться обычной жизнью. Мне казалось, я живу вхолостую, понарошку, ставки были слишком низки. Обстоятельство второе – на тринадцатый день моего монументального сидения на стуле мне позвонил Артём и сказал, что у него ВИЧ. Он только что вышел от инфекциониста и чуть не плакал. Артём позвал меня выпить. Я ждал чего-то подобного. Знаете, так бывает – ждешь чего-то, даже плохого, оно происходит, и ты рад, но не самому событию, а подтверждению своей провидческой силы и, в моем случае, возможности легитимно напиться. Я взял две бутылки кальвадоса и зашел в кабинет директора, хрупкого нарядного мужчины с бесконечным арсеналом пиджаков и шейных платков.

– У меня мать умерла.

– Господи!

Я показал бутылки.

– Под зарплату возьму?

– Возьми так. И звони, помогу с похоронами.

Я смотрел в одну точку, отыгрывая роль, потом как бы очнулся:

– Поеду. Спасибо.

– Езжай. Мои соболезнования.

Из магазина я вышел, как из клетки. Пермь, приукрашенная летом, казалась стильной, как кинозвезда пятидесятых. Воздух пах одуряюще. Магазин был в центре города, на улице Газеты «Звезда», я дошел пешком до Оперного театра. Восемь квадратных колонн, идущих по фасаду, оканчивались дорическим ордером, сообщая театру галстучную строгость. Артём сидел на лавке в облаке сирени с бутылкой водки. Я поставил кальвадос, толкнул речь про Ремарка. После второй стопки заговорили о деле – встать на учет в СПИД-центре, подобрать антиретровирусную терапию, не пить, не колоться, на пробежку пойдем, здоровый образ жизни, на море съездим, подышим вволю. Чем дольше мы говорили все эти правильные вещи, тем безнадежней казалась ситуация и чудовищнее заболевание. Мы забалтывали, заговаривали правду, как две бабки-шептуньи, и стопке на седьмой поверили в этот шепот. Пили мы неделю. На работу я не вернулся. Поддерживать ложь про смерть матери я не мог – страшно стыдился этой лжи. Проще не приходить. Я не думал, что говорю, я просто хотел немедленно уйти с кальвадосом.

Если в мании алкоголь превращал меня в лесное животное, а в депрессии в непьянеющую философствующую амебу, то в моем варианте нормы я от алкоголя засыпал, он действовал как седативное. Заполучив Артёма со смертельной болезнью, я заполучил и роль спасителя. Протестантский опыт не прошел даром – я понимал, что должен стать для друга примером, опорой. Поэтому я поехал в гепатоцентр, встал на учет у инфекциониста и начал терапию от гепатита С. В то время индийские дженерики – копии американских таблеток от гепатита без побочных эффектов – еще не появились в Перми, поэтому я лечился по советской схеме – короткими интерферонами и рибавирином с сильными побочными эффектами.

Первый укол мне сделали в стационаре гепатоцентра. Он находился в больничном городке возле Центрального рынка. Городок напоминал зону, такими ветхими были деревянные бараки, такими неизбывными. В палате нас было трое – бритые наркоманы, будто из одного яичка. Вечером нам укололи интерферон. Помню жар, охвативший тело, с молниями озноба и как мысли понеслись вскачь, их сменили картинки, картинки разогнались и стали смешиваться, пока не поволокли меня в тошнотворное безумие Босха. Я думал, что схожу с ума. Это продолжалось три часа. Потом бред ослаб, и я уснул в мокрой кровати выморочным окопным сном. Второй и третий укол мне тоже делали в стационаре. С каждым новым уколом бред ослабевал. Через две недели мы с Артёмом пошли на пробежку. Я совершенно перестал пить. Видимо, включился инстинкт самосохранения. Чтобы выдержать терапию, мне нужны были все ресурсы организма. Дело в том, что по мере накопления лекарств блокировался серотониновый каскад, погружая пациента в глухую химическую депрессию. Я знал, что не все проходят лечение до конца. Я знал, что скоро утрачу потенцию, начнут выпадать волосы и зубы. Я знал, что последний месяц терапии будет адом на земле. Все это не пугало меня, напротив, окрыляло. Подвиг как раз для сверхчеловека. Я твердо решил, что стану тем, кто пройдет терапию. Как бы ни было плохо, я не брошу лечение, не отступлю. Пробьет час – я буду готов.

Бегали мы с Артёмом на Пролетарской экологической тропе. Сначала один круг – четыре километра. Но через месяц пробежали два. Лишний вес буквально стекал с меня. Не только благодаря бегу, но и благодаря терапии. Через три месяца я вытирался после душа, посмотрел вниз и увидел не живот, а член. Все вокруг замечали мое преображение и делали комплименты. Все, кроме Оли. Мне кажется, ей действительно было плевать, толстый я или поджарый, как плевать собаке на внешний вид хозяина. Собаке важно, чтобы не пил, собаки пьяных не любят, не обижал, одну не оставлял, остальное – ерунда. Артём ходил на пробежку три дня через три. Два дня он кололся «солью», на третий отходил, потом три дня спорта, и по новой. У меня был точно такой же график, когда я был в мании. Если б я мог вернуться назад, я бы отвел Артёма к психиатру, тот выписал бы ему литий и сероквель, и Артём прожил бы свою жизнь с ее обычными удовольствиями, которые научился бы получать.

Приведя в порядок тело и отчасти разум, я озаботился поиском работы. Сидел за компьютером, листал вакансии. В соцсетях я не фигурировал, мне казалось странным выкладывать на всеобщее обозрение досье на самого себя. Помню, сидел и вдруг подумал – наконец-то всё нормально. Оля работает, мама работает, отец живет в Гамово с новой женой, Даша учится в Питере, бабушка продала дачу и купила огромный телевизор, я не выпиваю. Вспомнил дискуссионный клуб, группу. Как там Люда? Позвонить бы Стрелкову. Или Воронцову. Ожгло – я же человека убил! Нечаянно. А его мать? Сын без вести пропал, не отпели, не похоронили. Может, разузнать, кто он такой? А какая могила? Забыл могилу, надо же. Не нужно это все, ни к чему. Мне кажется, именно чувство вины толкнуло меня на сайт Пермской гражданской палаты. Там я нашел статью: «Где она – великая русская православная реформация?» Статья была небольшая и написана Игорем Валерьевичем Меркуловым. Мои бесхозные библейские знания полезли наружу. В итоге я написал под статьей комментарий раз в пять больше самой статьи, в котором органично сплелись Новый Завет, Бердяев, Флоренский и отец Сергий Булгаков; во всяком случае, мне казалось, что органично. Через два дня позвонил Меркулов, мой телефон сохранился у него со времен нашей войны против игровых автоматов. Меркулов предложил превратить комментарий в статью. Я превратил. Помню, ходил перед компьютером минут пять, как штангист перед штангой, а потом ринулся и стал превращать. Я не работал журналистом, никогда ничего не писал, но чувство устной речи, ее гармонии, во мне было. Я говорил много и нередко в корыстных интересах, где словесная точность важна особенно, видимо, все это помогло мне написать статью.