Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Я подберу такого, кто будет достоин ее высокого рода и поможет нам бороться с нашими врагами, – ответил Сверкер. – Хотя это будет непросто.

– Понятное дело! – крикнули из-за столов. – Все же она за самим Кощеюшкой была, не всякий теперь такую молодуху возьмет. Это какая смелость нужна!

Гости зашумели, молодые мужики переглядывались и поджимали губы. Взять за себя такую женщину было бы великим почетом, но как знать, не проснешься ли мертвым рядом с молодой женой наутро после свадьбы?

– А я знаю, у кого смелости хватит! – крикнул Краян.

Ведома вскинула голову, пронзенная сразу ужасом и безумной надеждой.

Все снова посмотрели на старшего Озерича.

– У кого же? – Сверкер выразительно поднял брови. – Я не слышал, чтобы в нашем краю был человек, не боящийся самого властелина Закрадья!

– Молод он был, вот ты и не слышал! – усмехнулся Краян. – А теперь в возраст вошел. Сын мой младший, Равдан, никогда ничего не боялся – ни волков, ни леших, ни покойников. А теперь он уже в таких годах, что пора ему жениться. Отдай нам твою дочь Ведому. Мой сын ей как раз под стать. Роду мы хорошего, славы доброй, кто хочешь тебе скажет.

Вновь настала полная тишина, будто и не гомонил здесь только что многолюдный пир. И гости, и сам Сверкер опешили от такой смелости, близкой к дерзости. Ведома застыла, будто пронзенная молнией. А Краян стоял, подбоченясь, точно сам вдруг скинул с плеч десяток лет. Он тоже понял, что Сверкер не отдаст назад свою дочь, но смириться с потерей невестки не позволяла родовая честь. Это был безумный порыв, но Краян поддался ему без раздумий. В этой склонности к неразумной отваге они с сыновьями были схожи.

– Вот тогда и помиримся как следует, – продолжал он, пока Сверкер не подобрал ответа. – Одного мы, значит, потеряли, другого получим. Так будет по чести.

Хорошо, что все взгляды в гриднице были сейчас прикованы к Краяну и Сверкеру. На Ведому никто не смотрел. И особенно хорошо, что на нее не смотрел отец, ибо по ее лицу он бы неизбежно догадался, что ее просят в тот самый род, который и так считает ее своей.

Сверкер, подавшийся было вперед, медленно откинулся к спинке сиденья. Он переменился в лице и сжал губы, будто боялся, что наружу вырвется необдуманный резкий ответ. Сразу вспомнилось, каких усилий ему стоило признать себя и своих людей виноватыми в убийстве Шумила, просить о мире, предлагать виру. А эти наглецы теперь вообразили себя кем – князьями подземного мира? Ровней ему, внуку Харальда Прекрасноволосого? И думают, что он бросит в грязь свой драгоценный меч, отдаст им, чтобы ковыряли им свои поля, в то время как он нужен воину для битвы?

– Вы не совсем верно меня поняли, – наконец процедил он. – Мне нужен не просто смелый человек, который не побоится стать ее мужем… после Закрадья. Нужен равный мне, такой, кто сможет дать нам войско и поддержать в борьбе с внуками Ульва волховецкого.

– А чем мы не поддержка? – напористо возразил Краян. – Мы – род старинный, по всей земле смолян знаемый! Испокон веку здесь живем! Наши могилы дедовы стеной стоят! Мы здесь не хуже иных князей! С нами за тобой сама земля будет.

– Мне не нужна земля! – со сдержанным бешенством почти прошипел Сверкер. – Мне нужна дружина, хорошо вооруженная и обученная! Такая, какая есть у князей! А не мужики с топорами, которые, так и быть, пойдут в поход, выбрав одного из десяти, если в это время не нужно будет пахать, сеять, косить, молотить! А наши враги не станут ждать, пока вы все это сделаете! Я поищу поддержки у полоцких князей или у ильменских. У нас с ними общие враги – Ингвар киевский и его племянник Ингвар ладожский. Что вы можете сделать против них…

Он не произнес слова «чащоба», так и просившегося на язык, но все гости легко прочитали его по лицу.

– Нехороши мы тебе? – с гневом ответил Краян. – Ты нашу кровь проливаешь, будто воду наземь, и думаешь серебром откупиться? Что мне твое серебро – оно сына не вернет. Мы на нашей земле, на могилах дедовых, – как дерево на корнях, а ты с твоей дружиной – будто палка гнилая! Придут твои враги – посмотрим еще, как ты без нас управишься! Земля наша до вас была и после вас будет! А земля наша – это мы!

С этими словами он взял со стола расписную глиняную чашу, из которой пил пиво, и с размаху швырнул на пол: дескать, не пьем мы с тобой больше! Потом вышел из-за стола и направился к двери. За ним шли оба брата.

– Вы слишком много думаете о себе! – в запальчивости закричал им вслед Сверкер. – Я хотел с вами по-доброму, а вы возомнили, будто свиньи, которых пустили за стол! Сидите себе на дедовых могилах и не лезьте не в свое дело!

Озеричи ушли, челядинка подобрала осколки чаши. Сверкер взмахом руки велел снова наливать всем пива, но прежнего веселья больше не ладилось. Рука князя, которой он поднес свой золоченый кубок ко рту, дрожала от негодования. Гости переглядывались. Слова Краяна отдавались у каждого в ушах; все смолянские старейшины могли сказать то же о себе и теперь чувствовали, будто князь облил презрением их всех вместе с дедовыми могилами и родной землей. Как говорится, сколько варяга ни корми, а он все равно по-волчьи смотрит.

А ночью Ведоме приснился сон. Будто стоит она в длинном-длинном доме, где на стенах висят шкуры и роскошные одежды, а за столами сидят с одной стороны триста мужчин, а с другой – триста женщин. Все одеты в богатое ромейское платье, но лиц не разглядеть. Ясно она видит только одного человека: выше всех ростом, он идет ей навстречу с другого конца дома. Один глаз у него черный как ночь, другой – багряно-алый, будто пылающий уголь. А лицо его она очень хорошо знает – это лица Равдана, ее мужа…

Видеть свой прежний дом в веси Кувшиновичей, снова покинутый и пустой, для Равдана было что ножом по сердцу. Жить здесь в одиночестве не имело смысла: забрав живность, припасы и что получше из утвари, он вернул это все в отцовскую избу. Первые дни там хозяйничала овдовевшая Шумилова баба, потом все же справили обряд над Былинкой, и