Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Через твой брак с Зоряном я хотел обрести такого сына. У нас был общий враг, и я надеялся, что вдвоем мы его одолеем. Но Зорян оказался слабоват. И теперь нам нужно искать другого союзника. Есть и другие люди, которым стоит опасаться внуков Ульва. Надеюсь, они окажутся поудачливее. Ты понимаешь, что нам пришла пора защищать себя?

– Понимаю.

– И тут многое зависит от тебя. Если мы с тобой будем в ссоре, это все равно как если поссорятся меч и щит воина. Воину тогда конец. Мы с тобой должны быть заодно.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты больше не бегала от родного отца и помогла мне защищать наследие предков. Наш родич Хринг не для того утвердился в этом краю, чтобы уступить все внукам Ульва! Бабка Рагнора сорок лет боролась за то, чтобы укрепить свой род в этой земле. Ее больше нет, теперь все зависит от нас с тобой. Как ты думаешь, весело ей будет смотреть, как мы все пустим псу под хвост?

– И что я должна делать?

– Пока всего лишь быть моей послушной дочерью. Выйти на пир в красивом платье и заверить людей, что ты и твоя сестра обе живы и здоровы.

– Это я могу сделать. – Ведома подавил вздох.

Ей придется не только поддержать этот дикий обман и кощунство, но еще и взять вину на себя. Но это меньшее зло, чем если весь свет узнает, что имел место обман и кощунство.

– А я теперь займусь поисками нового мужа для тебя. И он будет не таким рохлей, как тот, первый.

– Мой муж вовсе не рохля! – вспыхнула Ведома. – Он не знал, что я ушла на жальник!

– Я говорю про Зоряна!

– Зорян был мужем Нежанки.

– К йотунам его! – Сверкер опять начал горячиться. – И я все же хотел бы знать, кого ты зовешь своим мужем!

– Я назову тебе его имя. Но только на пиру, в присутствии дружины и всех нарочитых людей, и после того как ты дашь слово, что признаешь наш брак и не будешь удерживать меня здесь.

Это условие Ведома и Гостислава придумали вместе. Скрыть ее замужество было невозможно: с первого взгляда на ее покрытую голову всякий поймет, что перед ним уже не девушка. Но нельзя же, будучи женой, как ни в чем не бывало жить в родительском доме!

– Никогда! – Сверкер яростно хлопнул ладонью по столу. От его снисходительного дружелюбия не осталось и следа. – Я не знаю, кто этот мерзавец, укравший мою дочь, но я не позволю ему загубить все мои замыслы. Может, он князь или вождь с полусотенной дружиной? Если так, то можешь назвать его имя без боязни. А если нет, то лучше забудь о нем прямо сейчас! Не такое теперь время, когда можно играть в любовные игры и называть их волей богов! Мы должны заботиться о том, чтобы наша держава уцелела! И если ты будешь мешать мне в этом, то знай: бабка Рагнора и правда придет за тобой и утащит в мрачную Хель!

– …И тогда вдруг раскрылась черная земля могилы, и оттуда вышла покойная госпожа Рагнора. Пронзительными очами она взглянула на мою дочь, протянула руку и сказала: «Теперь ты пойдешь со мной!»

Голос Сверкера ясно раздавался в гриднице среди тишины. Закрой глаза – и не поверишь, что здесь собралось человек полтораста: настолько было тихо. Гости забыли о еде, не смели шевельнуться, затаили дыхание, боясь невольно прервать рассказ или пропустить хоть слово.

– Они спустились в подземелье и долго шли во мраке, – увлеченно продолжал Сверкер. – И наконец пришли в большой город, в котором правил подземный князь. Он сидел в огромной, роскошно убранной палате, где на стенах висели звериные шкуры и драгоценные одежды, а золотые чаши сияли так, что не нужно было огня. Там было много людей на скамьях, а на маленькой скамеечке у ног князя сидела Прияна. Рагнора подвела Ведому к его высокому сиденью и сказала: «Вот эта девушка просит, чтобы ты отпустил с ней назад ее младшую сестру». Тогда князь посмотрел на девушку: один глаз у него черный как ночь, а другой – багряно-алый, будто пытающий уголь. Он промолвил: «Уже много веков я правлю подземной страной, но нет у меня достойной жены. Если ты согласишься три года быть моей женой, тогда я отпущу тебя и твою сестру назад в белый свет». Не очень-то ей понравилось такое условие, но делать было нечего, и она согласилась. Она ведь знала, как сильно страдают ее отец и мать и как хотят вновь увидеть своих дочерей.

Даже сама Ведома заслушалась. Невольно ей вспомнилось, как много лет назад, когда она была младше Прияны, отец, бывало, рассказывал ей перед сном подобные же повести. Как она тогда слушала, завороженная, лежа под одеялом и не шевелясь. Память о детстве вдруг оживила в ней любовь к отцу, словно она опять сделалась маленькой девочкой – которая всецело доверяла ему и даже помыслить не могла, что он пожертвует ее счастьем ради своих выгод.

– Три долгих года Ведома вела хозяйство в том огромном подземном доме. Каждый день пастухи пригоняли с пастбищ триста черных коров и триста белых коров, триста черных овец и триста белых овец, триста черных коз и триста белых коз. Служанки доили коров и коз, делали масло, творог и сыр. Дважды в год они стригли триста черных овец и триста белых овец, мыли и чесали шерсть. Каждый день по триста мужей и триста жен садились за столы в доме, и им закалывали по тридцать телят и тридцать ягнят. Нужно было следить, чтобы никто не разрубал и не разламывал кости, а все бы складывали их назад в снятые шкуры, и на другое утро вся скотина вновь оказывалась живой! У молодой госпожи было много забот, и она не знала покоя ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой.

У Ведомы слезы выступили на глазах, когда она сравнивала этот рассказ с тем, что было с ней на самом деле. Как ворошили сено на покосах, метали стога. Как жали спелую рожь, палимые зноем. Однажды она с другими невестками попала под ливень прямо на ниве, и они прятались на опушке леса, прикрыв головы поневами, – плотно сотканная толстая шерсть не пропускала воду. Как она собирала, потом терла ягоды и варила черничный кисель для Уксини,