Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

По щекам ее скатилась слеза, потом другая. Но можно было их не прятать: людям вовсе не казалось удивительным, что она плачет, вспоминая пережитое на том свете.

– И вот прошло три года. Тогда Ведома сказала своему мужу: «Миновал назначенный срок, теперь ты должен нас отпустить». Но он ответил, что не может этого сделать, потому что должен сначала дать своим людям большой пир, иначе они не примирятся с тем, что вновь останутся без княгини. Для этого пира ей нужно было сварить триста бочек пива, испечь триста больших хлебов и зажарить триста телят и ягнят.

Увлекшись, Сверкер не спешил заканчивать свое повествование. Недаром же он был сыном Рагноры, знавшей великое множество преданий. Подготовка пира превратилась в нелегкие испытания: чтобы выполнить свои задачи, жене подземного князя пришлось и потрудиться, и проявить изрядное хитроумие. А в конце все равно спасаться бегством от грозного мужа, для чего Рагнора превратила одну внучку в перышко у себя за пазухой, а другую – в перстень у себя на руке.

– Но наконец перед ними забрезжил свет, и Ведома увидела, что они с сестрой стоят на погребальном поле возле могилы Рагноры. «Вот вы и дома! – сказала им бабка. – Теперь возвращайтесь к родителям и помните: никогда больше не идите наперекор воле вашего отца!»

Сверкер умолк, в гриднице повисла тишина. Все были под таким сильным впечатлением, что никто не решался заговорить, даже громко выдохнуть.

– И теперь пришли к нам радостные дни! – Давящее молчание нарушил сам князь. – Давайте же пить и веселиться, и поднимем первый кубок в честь моей премудрой матери, которая вернула мне моих любимых дочерей!

И тут все разом закричали – не только от радости по поводу возвращения княжон, но и от удовольствия: Сверкер никогда раньше не брал на себя труд забавлять гостей таким образом. Будто знал, что это его дарование пригодится в переломный миг жизни, когда послужит куда более важному делу, чем развлечение.

Ведоме тоже пришлось поднять голову и взять из рук Гостиславы кубок, из которого они пили с матерью вместе. Все встали, и она тоже встала; она окинула взглядом гридницу, и каждый, кого касался ее взгляд, кланялся ей, выражая почтение перед ее подвигами на том свете.

Все ожили, заговорили: одни изумлялись, другие находили подтверждение в случаях, о которых слышали когда-то раньше.

– А как же так вышло, что три года они там провели, когда только на Купалиях княжна еще здесь была?

– Так на том свете время по-иному идет, не знаешь разве, чащоба? Бывает, что там один денечек – а здесь сто лет! Вот, у нас три месяца миновало, а там все три года.

– А что же меньшая княжна не подросла вроде? Если три года, то она тоже бы подросла?

– Так у нас же три месяца прошло? Видать, подземный князь ее опять вернул в такие года, как у нас должны быть.

– Это она помолодела, что ли?

– Помолодела!

– Эх, а нельзя туда мою старуху переправить, чтобы тоже помолодела годков на пятнадцать, а?

– Куда тебе, гусь ты лапчатый! С молодой и не управишься!

– А чего же тогда старшая не помолодела? Так по ней и видно, что на три годочка постарше сделалась.

– Куда ты лезешь – подземного князя дела разбирать? Кто он такой-то, подземный князь? Сообразил? Вот и помалкивай, а то беды накличешь. Сам проснешься завтра – седой и без зубов…

– Правда твоя – не нашего ума дело.

Судя по разговорам, рассказ был принят желательным образом, и Сверкер приободрился. Он понимал, что не сможет воевать одновременно с внуками Ульва волховецкого, с женщинами собственной семьи и с исконными смолянскими родами. С мелкими неприятелями нужно было помириться, дабы всей мощью обрушиться на главного врага. Поэтому Сверкер продолжал искать подходы к Ведоме, взывая к ее родовой чести, и пошел навстречу Озеричам.

Под всеми этими взглядами у Ведомы кусок не пошел бы в горло, но Сверкер настаивал, чтобы она и Прияна побольше ели: люди должны видеть своими глазами, что обе княжьи дочери способны есть пищу живых. Прияну не надо было уговаривать. Девочка, одетая в ромейское платье голубого шелка, впервые за много дней – а ей заключение в полутьме избы показалось еще более долгим, – выпущенная на люди, была возбуждена, весела и охотно хватала то одно, то другое с многочисленных расписных блюд. Ведома же усилием воли принуждала себя время от времени класть что-то в рот.

И чем дальше шел пир, тем тяжелее становилось у нее на сердце. Видя веселые, возбужденные близостью чудес лица, она понимала: отец ее переиграл.

– Э, а нельзя ли нам того… – доносилось среди гула голосов, – брата моего меньшого… такой хороший парень был, на пятнадцатом году помер… а такой бы молодец из него вышел славный!

– А за него кто пойдет в Навь три года служить? Ты, что ли?

– Не встречала ли княжна там в Закрадье батюшку нашего? Может, он передал чего? Может, у него там в чем нужда?

– Да, и сынка моего, Красинюшку! Может, встречала, княжна? Не передал ли он хоть поклона?

Все верили, что Ведома побывала на том свете. Отрицать, настаивать, что она прожила эти три месяца куда ближе и у нее есть обычный земной муж, теперь казалось нелепым.

– Не говорили ли старики там, как нам здесь жить-то будет? Не будет ли с Киевом войны?

– Войны не будет! – заверил Сверкер, расслышав этот вопрос. – А если и будет, то деды наказали нам всем крепче держаться друг за друга и ни в чем не уступать чужакам. И если муж моей дочери остался там, где она еще долго не сможет его увидеть, я постараюсь подобрать ей другого – более подходящего, чем прежний.

– И это кто ж такой будет?

Это сказал Краян. Все посмотрели на него, а он на миг смешался: и сам не ожидал, что вырвется такой вопрос. Но в словах «более подходящий» ему послышалось презрение к прежнему мужу Ведомы – а ведь он хорошо знал, что это за человек.

Ведома вспыхнула: невидимый