Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Ему вспомнилось, что Сванхейд говорила ему об Эйрике – «это упрямый старый медведь». И это было самое большое разочарование для Ингвара и его побратима: они рассчитывали, что за лето варяги и Эйрик успеют нанести друг другу больше ущерба и облегчат им победу над победителем.

– Ну а если Эйрик наконец явится и начнет давить с востока, у них не останется иного выхода, кроме как на нас. К тому времени они уже будут жрать лягушек и гадюк, даже старые поршни кончатся…

– Ну а мы-то что? – Ингвар развернулся к нему. – Будем, глядь, в этом болоте сидеть, комаров кормить?

– Пока сами не заквакаем, – буркнул Дьярви Колос, тоже не склонный к промедлениям.

– Зачем сидеть? Там севернее, – Мистина показал рукой себе за спину, – живут Ратолюбовичи, родичи Несвета по матери, и Всевидовичи, его единоутробные братья. Тень – их кровный враг. Они и так сложа руки не сидят, а теперь мы их поддержим. Они местные, в лесу с каждым пнем здороваются. Они знают, как к варягам подобраться в обход этих засек. Думаю, и к самому Видимирю нас выведут. Когда дойдет до драки, так пусть враги наши кровь проливают, а не мы.

Ингвар хмурился, видя по лицам хирдманов, что речи Мистины доходят до них и находят поддержку. Он и сам понимал их разумность и по существу не мог возразить, но душа его противилась сдержанности и выжиданию.

Однако он не был бы князем, если бы пропустил мимо ушей слова «беречь людей». Как для древних «князей-пахарей» каждый из тысяч подданных был в той или иной отдаленной степени кровным родичем, так для него, князя-воина, каждый из тех, кому он вручил оружие, был братом по войне, по жизни и смерти. Ингвар находился в более выгодном положении, чем вожди мятежных варягов: им было неоткуда ждать подкрепления, а у него за спиной оставались верные ему словене, чудь и русь Приильменья и Помостья. Но, помня, с каким трудом удалось восстановить численность дружины после огромных потерь первого греческого похода трехлетней давности, он не хотел ставить их под удар без большой необходимости и вынудил себя признать правоту Мистины.

От природы обладая нравом прямым и нетерпеливым, к двадцати шести годам Ингвар приучил себя слушать голос разума, который с юности для него олицетворял Свенельд, его воспитатель, а в последние годы – его сын.

– Ну только если так, – согласился он, все еще хмурясь. – Пошли за этими Всевидовичами. Пусть приедут ко мне – поговорим.

Видя, что решение князем принято, хирдманы стали не спеша расходиться; кто-то ушел, иные встали кучками поодаль, обсуждая положение. В целом люди были согласны с Мистиной. Они пришли сюда покончить дело с Эйриком, но на пути к знатному мятежнику стояли другие мятежники, попроще; это было неприятно, но люди опытные понимали: наилучшая победа не та, что достигнута быстро, а та, что достигнута ценой наименьшей крови. Своей.

– З-зря я тебя послушал зимой, – негромко бросил Ингвар своему побратиму. – Толку, что они здесь все лето мнутся – с жабий хрен. Ну, заняли они волок – так все равно он не наш. Разбили бы мы их зимой под Вышгородом, да и все. Уже бы и забыли. А теперь, даже если и разобьем, придется сразу на Эйрика идти, а сил будет меньше.

– Даже боги не всегда принимают верные решения, а мы только люди, – беспечально ответил Мистина. – И тем более сложно найти хорошее решение, когда перед тобой пять сотен лютых угрызков, которым нечего терять, а ты нипочем не можешь дать им то, чего они хотят. Приходится выбирать ту тропку, что хоть чуть почище других.

– Ладно… умный! – Ингвар и досадовал, что у его побратима на все находится ответ, и радовался в душе, что у него есть такой человек.

– Я тебе скажу – знаешь, какую пользу нам принес тот день в Босфоре?

– Ну?

– Теперь, что бы ни случилось, мы всегда с полным правом можем сказать: бывало и похуже!

Мистина подмигнул Ингвару и пошел к своей дружине.

Тем временем начало темнеть. Хирдманы варили кашу на ужин, раскладывали на щитах, заменявших походные столы, вяленое мясо, рыбу, сухари. Мистина сидел на бревне у костра, с опустевшей миской на коленях, и смотрел в огонь. Ингвар не сказал ему ничего нового: он и сам не раз уже задавал себе вопрос, не ошибся ли зимой, попытавшись обратить мятеж варягов себе на пользу, вместо того чтобы просто их перебить? Нет, не ошибся, отвечал он себе. Раз уж появилась хотя бы надежда повредить Эйрику мерянскому чужими руками, надо было этот случай использовать. Но никакие здравые расчеты, никакая возня с веретеном и мотовилом[296] не помогут совершенно точно предсказать итог: ведь каждое решение каждого причастного к делу что-то в нем меняет. И всегда может всплыть что-то такое, что угадать заранее было невозможно. Мистина подозревал, что нечто подобное случилось и сейчас.

Оружничий осторожно забрал у него пустую миску и унес мыть, но Мистина даже не глянул, погруженный в размышления. Здесь начиналась область догадок, где он мог опираться только на чутье. Ему не давал покоя кусочек желтого янтаря на шее у Тени. Этот «ведьмин камень» означал нечто большее, чем доказательство Несветова предательства. «Я подарил ей дорогой перстень в возмещение ее тревог и печалей»… Ну да. Рассказывай эти сказки своим старым обмоткам…

– Чего такой задумчивый? – тихо спросил Ратияр, его телохранитель, присаживаясь рядом. – У нас все не так хорошо, как выглядит?

Ратияр приходился Мистине молочным братом, и они выросли вместе. Когда Свенельд со всем домом перебрался из Хольмгарда в Киев, с ним приехал и отец Ратияра, кузнец Ольрад, и его жена, Мирава, кормилица Мистины, и шестилетние сыновья того и другого. Семья Ольрада происходила из «хазарских русов», то есть тех, кто когда-то давно поселился на землях, подвластных хазарам. Такие были и в Булгаре, и в Итиле, и на пути из Итиля в Киев. Ольрад родился на далеком волоке между Окой и Доном, на том пути, что называли «Хазарская река». Тридцать лет назад Свенельд и его старший брат Годред ходили войной на те края – это было продолжение их войны с хазарами, начатой нападением войска хакан-бека на русь на берегах Итиля. При осаде Тархан-городца Годред погиб. Обезумевший от горя и жажды мести, Свенельд был готов уничтожить всех жителей, но сколько-то пленных все же привел, в том числе и Ольрада с Миравой. Ольрад, искусный кузнец, умеющий работать и с железом, и с серебром, знающий хазарский язык, оказался очень полезным человеком и через несколько лет выкупился на волю, однако остался жить при Свенельде. Идти ему было некуда: Тархан-городец был разорен, донской волок оказался заброшен, некогда оживленный торговый путь между Киевом и Итилем зарос лесом. Ратияр появился на свет уже в Хольмгарде, заговорил на языке северных русов, а теперь, когда отцы того и другого переселились в Деревскую землю, по-прежнему следовал за своим знатным молочным братом. Через Ольрада ему досталось несколько капель хазарской крови, но сказывалась она разве в чуть более смуглом цвете кожи; большинство его предков были славянами-вятичами.

– Ярик! – Мистина перевел взгляд на него. – Скажи-ка: ты что-нибудь понимаешь в нежных чувствах?

– Я? – Ратияр ухмыльнулся, будто его спросили, любит ли он дождевых червей. – Это… про баб, что ли?

– Если бы ты подумал про мужиков, я бы в тебе разочаровался.

– А чего тут понимать? Наливай да…

– Ты же видел, что Тень таскает на шее кусок янтаря, который ему якобы дала племянница Эйрика?

– Видел. – Когда Эскиль показал свое сокровище, Ратияр стоял пообок между ним и Мистиной, внимательно следя за руками варяга.

– Сказал, что подарил ей перстень в возмещение печали, что он убил ее мужа…

– Ага! – тут же хмыкнул Ратияр, и Мистина убедился, что не ему одному это кажется странным. – Это Тень! В возмещение! А то мы его в первый раз видим! С чего бы это он вдруг стал таким щедрым и учтивым, что твой про… прос…

– Простофуфарий!