Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

прервалась. Чудак этот Аскер! Он, кажется, искренне считает, что должен подсказать своему другу слова, какими принято объясняться в любви.

И он уверен, что не любовью, а какими-то хитростями и уловками он, Магомет, сумеет удержать Нафисат около себя, никому ее не отдать.

Но в кино он все-таки пошел.

III

...А утро было таким безоблачным, таким ясным! Косые лучи солнца, пробившись сквозь густую листву вишни, разбудили Магомета, спавшего эту ночь в саду. Он открыл глаза. Обычное июньское утро, разве что солнце светит чуть ярче да небо немного синей, — ни единого облачка!

Почти все село вышло на сенокос, но Зарият — дома. Она готовит сына в дальний путь, пытается засунуть в переполненный чемодан еще какой-то сверток.

— Ну зачем мне, мама, столько вещей? — удивился Магомет. — Ты пойми, я ведь там долго не задержусь: сдам экзамены или завалюсь, — все равно скоро приеду.

— Пусть все остается, как я уложила, — попросила мать. — Не на себе потащишь. В дороге еда пригодится, попутчиков угостишь.

— Так не зарезать ли нам и того барана? — пошутил Магомет. — И не прихватить ли мне из погреба бочку сыра и мешок толокна. Для кругосветного путешествия как раз хватит.

— Не зубоскаль, несчастный! — оборвала сына Зарият. — Примерь лучше белую рубашку, может, надо что-нибудь подправить.

Зарият пытается скрыть от Магомета свое волнение. Не будет ей теперь ни дня покоя, пока не вернется сын. Что ждет его? Дальняя дорога, чужой город, незнакомые люди... Шуточное ли дело! Она вон дальше Нальчика и Пятигорска сроду не была, да и туда-то ездила без охоты, — до́ма куда спокойнее. А он, совсем еще мальчишка, — и вдруг отрывается от своих.

— Ты там смотри, не заблудись где-нибудь, — говорит она. — Город большой, автомобили так и шныряют, народ бежит невесть куда и зачем, — с ума сойдешь с непривычки!

— Не затеряюсь, мама. Если в горах ни разу не заблудился, то уж в городе-то тем более.

— Так ведь горы-то рядом! — возражает Зарият. — Горы тебе как дом родной...

— Привыкну, не волнуйся, — успокаивает мать Магомет.

Аккуратно уложив в чемодан новую рубашку, он снова вышел во двор, прилег на густой траве и уставился в бездонную голубизну неба, будто глядел на нее в первый или в последний раз.

Со стороны Кинжал-горы вдруг появился большой чернокрылый орел. Казалось, он был нарисован густой черной краской на безмятежно-голубом небе. Потом орел взмыл, превратился в темное пятно, устремился к лесу и исчез.

По селу побрели косари — переждать дома самое жаркое время, пообедать и снова выйти в поле.

— Эй, Магомет! — послышался из-за забора голос Кайсына. — Ты еще спишь, что, ли?

— Сплю! — ответил Магомет. — И вижу во сне, как ты стоишь за забором, боясь войти в наш двор.

— Слушай, Магомет, — как бы доверяя великую тайну, сказал Кайсын, вплотную подойдя к своему старшему товарищу. — Война началась... Немцы на нас войной пошли. Включи радио.

— Да ты что? Кто тебе сказал? — не поверил Магомет мальчишке, хотя весь его взволнованный вид говорил, что сомнений быть не может.

— Да по радио сообщали! — едва не обиделся Кайсын. — Мы с отцом слышали. Он еще сказал: я так и знал, что чуть раньше или чуть позже, но это произойдет.

— Ох, Кайсын! — только и мог сказать Магомет. — Ну, ладно, ты пока ступай, мне надо с матерью поговорить.

Медленно, задумчиво он пошел к дому, словно решая на ходу, как же теперь быть, как жить дальше...

Зарият все еще возилась у печи. Лица ее он не видел.

— Ну вот, — сказала она, не поворачиваясь, — теперь уже я все для тебя сделала, будешь в дороге сыт...

— Я никуда не еду, мама, — сказал Магомет. — Началась война.

Она резко выпрямилась, испуганными, расширенными глазами посмотрела на сына и, прежде чем что-нибудь сказать, несколько мгновений стояла с открытым ртом, словно задохнулась от услышанного.

— О аллах! — тихо, почти шепотом обронила Зарият. — Кто принес тебе эту злую весть?

— По радио уже говорили. Это немцы на нас пошли, мама...

Он включил радио.

«...в четыре часа утра германские войска...»

Да, сомнений не оставалось. Смертоносным камнепадом обрушилось горе на страну.

Люди столпились у динамика в центре площади, у сельсовета. Давно уже у каждого было свое радио, но все — от детей до древних стариков — собрались под репродуктором, словно злая весть вырвала их в этот час из домов и привела сюда, где все они будут видеть и чувствовать друг друга. Толпа росла и ширилась, тревожный гомон навис над нею.

Бисолтан поискал глазами Магомета, но не нашел, а рядом с собою увидел секретаря парткома Сафара.

— Что скажешь, сын Бекмурзы? — спросил он. — Как объяснишь нам, что после Договора, о котором так много говорили, началась война? Значит, нарушили немцы условие?

— Да, — горестно вздохнул Сафар. — Война...

— Боюсь, что это будет большая война, — задумчиво продолжал Бисолтан. — Фашист — он и есть фашист, и пока его не остановишь, он не остановится, его повадки известны.

— Да, — согласился Сафар. — Уж если проклятые гитлеровцы начали воевать, от них нечего ждать ни благоразумия, ни жалости. Их отрезвит огонь, и только огонь. Волк умнеет лишь тогда, когда по нему бьют из ружья.

Стихийно возник митинг — сам собой, без всякого президиума, без трибуны, без обычных формальностей. Говорили, в основном, старики, — рассудительные, трезво мыслящие, мудрые горские старики.

— Нет здесь нашей вины, нет, — начал старый сторож Тебо, кавалер медали с крестом, что еще при царе получил, — а если и есть, то, может, в том только, что слишком мы доверились, слишком успокоились, позабыли, что вокруг нашего коша голодные волки рыщут. Радовались мы миру, радовались нашей жизни, а ведь большой бой за мирную жизнь людей еще не был закончен.

— Верно, — подхватил другой старик, — и это будет самый священный, самый справедливый бой. Аллах да поможет нам собрать все силы и обрушить их на головы кровожадных фашистов.

Стоя в сторонке, Магомет слушал неторопливые слова старцев — тех, кто бил врагов в гражданскую войну, тех, кто организовывал первые колхозы. Но вот заговорил его отец — Бисолтан.

— Правду говорят наши аксакалы, — начал он. — Наш новый строй, вся