Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

неслыханные потери несет наш враг. И тем не менее он двинул к предгорьям Кавказа большие танковые соединения, много авиации и другой техники. Немцы уже, можно сказать, у самых ворот нашей республики. Кубанские степи — под их сапогами, захвачено Ставрополье. Все решат перевалы. Именно на них фашисты должны сломать себе хребет так, как сломали его под Москвой. Пусть наши горы станут для них могилой...

Секретарь обкома расстелил на столе карту республики и обстоятельно, не спеша, стал разъяснять, какие именно задачи стоят перед каждой партийной и комсомольской организацией.

Он напомнил о специфике борьбы в предгорьях и о самой главной задаче момента — согласованности партизанской борьбы с действиями наших регулярных частей.

Разошлись поздним вечером, когда город был погружен во мрак и в какую-то странную, гулкую тишину. Такая тишина бывает лишь в преддверии грозы. И люди знали, чувствовали, что гроза не за горами — приближается день кровавых сражений.

III

В первые же дни войны простились со своими семьями Абдуллах и Асхат — отец Кайсына. Вопреки обычаям предков, в Нальчике, перед самой посадкой в поезд, Абдуллах на людях обнял своего Азрета и сказал:

— Ну, мой джигит, теперь ты остаешься единственным мужчиной в доме. Смотри, ничем не огорчай мать, помогай ей. Я буду ждать твоих писем, а ты жди меня: мы вернемся, как только раздавим ядовитую змею, ползущую по нашей земле...

— Мы вернемся, — словно эхо, повторил и Асхат.

Поезд тронулся...

И вот потекли тревожные, трудные дни. Из черных репродукторов поступали все более безрадостные новости, и в голосах дикторов слышалась горечь, когда они называли новые и новые города, захваченные фашистскими ордами.

Прослушав очередную сводку, люди молча расходились, брались за дела и избегали глядеть в глаза друг другу, словно это они, день и ночь работающие в тылу для победы, виноваты в том, о чем только что услышали по радио из Москвы.

В доме у Азрета — пусто и тягостно. Парень забыл о том, как весело он умел смеяться, как рассказывал таинственные и прекрасные истории о смелых охотниках, выдумывая их тут же, на ходу, и увлекая ими своих шумных друзей.

Мать почти не бывала дома — от зари до зари трудилась в поле, а вернувшись, даже есть не могла от усталости — тяжело валилась в постель. И всегда клала рядом с собою небольшой сверточек, чтобы утром не забыть захватить его в поле. В белой бумаге лежал нарядный шелковый платок, который мать Азрета приготовила для девушки-почтальона, если та принесет ей весточку от мужа.

Каждый день прибегала на колхозное поле эта быстрая, худенькая девчонка. Еще издали она махала женщинам треугольничками писем, и те настораживались, и на лицах их можно было прочитать и радость, и страх, и надежду... Дрожащими руками женщины развертывали треугольники с воинскими штампами. Одни узнавали руку мужа или сына, другие едва удерживались на ногах, прочтя написанное незнакомым почерком сообщение о том, что муж, или сын, или брат никогда уже не вернется.

Но некогда было плакать и заламывать руки от горя. Работать надо было и за тех, кто писал эти письма. И осунувшиеся, почерневшие женщины продолжали свое дело, подавляя рыдания, не разговаривая друг с другом, а лишь молча утирая ладонью тяжелые слезы.

Прибавилось дел и у сельских ребят — на них пали теперь все заботы по дому, уход за скотом. Но иной раз удавалось вырвать часок-другой для игр и дружеских бесед. И однажды, забравшись на чердак, где пряно и вкусно пахло прошлогодним сеном, Азрет и Кайсын услышали какой-то незнакомый гул. Этот густой гул нарастал и приближался с каждой минутой, предвещая что-то недоброе.

Мигом спустившись вниз, они бросились к клубу, — именно там обычно узнавали люди о последних новостях. Но не успели добежать до сельской площади, как заметили приближающиеся к селу грузовики и подводы с людьми.

Нет, это были не враги, это были свои! Отступающие части вошли в село, люди в шинелях устало выбрались из машин и подвод на травянистую поляну около клуба. Лишь раненые оставались лежать, и возле них суетились санитары.

В одном из прибывших Кайсыну еще издали померещился отец. Да, это он! Тот же высокий лоб, те же, только сильно запылившиеся каштановые волосы, тот же тонкий, с горбинкой, нос...

Кайсын бросился к нему, но шагах в двух словно споткнулся, — нет, это не он, это был совсем, совсем чужой человек, которого он и не видел-то никогда в жизни.

А к солдатам со всех концов села уже бежали женщины, держа на вытянутых руках белые узелки с угощением — куски сыра, гырджины... Раненых поили молоком, бережно приподнимая от носилок их отяжелевшие от страданий и боли головы...

Солдаты не понимали, о чем говорили им эти смуглые горянки, но ласково-певучая речь их словно смягчала боль, а заботливые женские руки, возможно, напоминали им руки их матерей, жен, сестер... И их запекшиеся, сухие губы благодарно и доверчиво улыбались.

Жена Абдуллаха Абидат приблизилась к молодому парню, по-видимому какому-то командиру, потому что в петлицах его были какие-то кубики.

— Скажи, сынок, не встречал ли ты где-нибудь моего мужа Абдуллаха? Сколько уж времени писем нет! Может, видел? Чернобровый такой, красивый, с орденом за финскую... Мне бы только знать, жив ли он, совсем ведь недавно вернулся в часть после госпиталя, года дома не прожил.

— Нет, мамаша, — виноватым голосом ответил молодой командир, — не видал я твоего Абдуллаха, верно, воюет где-то в других краях. — И добавил, заметив печаль на лице женщины: — Но ты не волнуйся. Почта сейчас медленно идет, такое уж время. Будем верить, что жив твой Абдуллах.

— Спасибо на добром слове, — тихо сказала Абидат, — желаю тебе вернуться домой победителем. — И она протянула молодому командиру гырджин и сыр, завернутые в белоснежный лоскут. — Пусть погибнет враг от ваших рук, пусть не видать ему больше родного порога, — причитала Абидат, глядя, с какой жадностью ест незнакомец ее угощение.

Кайсын и Азрет тем временем вступили в разговор с красноармейцем, правая рука которого неподвижно висела на повязке. Раненого звали Александром, но ни Азрет, ни Кайсын не могли гладко произнести это длинное русское имя, и, заметив это, красноармеец сказал:

— А вы зовите меня Сашей. Это все равно...

Однако едва они разговорились, как раздалась команда собираться в дорогу. Александр быстро поднялся на ноги, протянул