Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

но в конце концов остался мною доволен. А теперь, надеюсь, и я останусь доволен нашим знаменитым туром, а, Магомет? Что скажешь?

Он хлопнул Магомета по плечу своей широкой сильной ладонью, а тот смущенно сказал:

— Постараюсь, конечно, товарищ, командир.

Подошли еще какие-то люди, — видимо, члены отряда, расселись кто на чем, и Сафар, пристально оглядев собравшихся, заговорил уверенным и тихим голосом:

— Итак, товарищи, на наш перевал враг делает особую ставку: именно через этот перевал он намерен перебросить одну из своих наиболее крупных частей. Вы сами понимаете, что означал бы для нас успех этого коварного плана. Мы должны сорвать его любой ценой, и я верю, что наш отряд справится с этим сложнейшим заданием. Гитлеровцы стянули сюда, в предгорья, специально обученные в Альпах войска, имеющие богатый опыт сражений в горах. К тому же они прекрасно снаряжены и вооружены, у них есть даже своя артиллерия. Но горы-то наши! И мы должны их защитить от врага!

...Утром, когда выдавали оружие, возник неожиданный спор. Старик Тебо, тот самый, который еще недавно сторожил со своим смешным ружьишком школу, наотрез отказался получать автомат. Когда-то Тебо слыл одним из самых умелых и удачливых охотников, и именно поэтому в столь почтенном возрасте его приняли в партизанский отряд. Но при всем уважении к старику командир отряда Кауфов вынужден был довольно строго с ним побеседовать.

— Что за капризы, товарищ? — спросил он. — Если уж вступил в отряд — не забывай о воинской дисциплине, иначе...

— Мине ахтумат не надо, — перебил командира Тебо. — Мине...

— Мине... ахтумат... — раздраженно сказал командир. — Ты что же, своей бараньей шапкой немца бить станешь?

Видно было, что Кауфов не на шутку разозлился.

— Кричать не надо, командир, — стоял на своем старик, — ты лучше слушай старого Тебо: не надо ему ахтумат. От ахтумата «тыр-тыр» много, польза — мало. Ахтумат не хочу, пулимот не хочу, бинтовка мне давай. Простой русский бинтовка. Я бинтовка хорошо стреляю, вот, гляди... — Он распахнул полушубок и показал командиру свой Георгиевский крест. — Это у меня за то, что немца стрелял из русский бинтовка, еще в шестнадцатом году. Зачем мне ваш ахтумат, если я из него никогда не стрелял?

Поняв, что спорить бессмысленно, Кауфов улыбнулся и махнул рукой. А к Тебо подошел незнакомый ему молодой сван и, протягивая винтовку, сказал:

— Давай мне, старик, твой «тыр-тыр», забирай винтовку.

— Вот это другой дела, — обрадовался старик. — Это — настоящий вещь, оллахий.

Он ласково оглаживал рукой ствол и ложу винтовки, которая, по всему судя, успела повидать виды; потом достал из глубокого кармана галифе белый платок, протер и без того чистое ружье, сменил ремень, а затвор зачем-то снял и сунул в боковой карман.

— Настоящий вещь, хороший вещь, — приговаривал он, довольный исходом дела.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Затяжные осенние дожди и густой серый туман, за которым подчас не видно было ни гор, ни лесов, — все это говорило о близости зимы. Немощные лучи солнца изредка пробивались сквозь унылую непогодь и успевали лишь растопить на ветках первый тонкий налет инея да слегка размягчить застывшую за ночь осеннюю грязь.

Тихо в селе, только потемневшая горная речка уныло тянет свою однообразную невеселую песню.

В один из таких тревожных, напряженных дней фашистские части вошли в почти обезлюдевшее село Состар.

Мощные серые грузовики уверенно подкатили к дому сельсовета и со зловещим скрежетом затормозили. Посреди дороги застыл залепленный грязью черный «оппель», из которого выскочил голенастый офицер. Солдаты застыли, слушая его отрывистые, как собачий лай, команды, потом развернулись и врассыпную побежали по селу. При этом многие из них воровато и трусливо оглядывались по сторонам, на каждом шагу ожидая возмездия и, кажется, уже понимая его неотвратимость.

Да, видно, нелегко им дался Нальчик! Сколько раненых, сколько убитых, сколько изверившихся в непобедимости немецкого оружия! Черной кровью врага напиталась земля на подступах к столице республики.

Все дома Состара, все сараи, коровники и даже курятники были мгновенно обшарены утратившими человеческий облик немецкими солдатами, звериное ликование читалось на их лицах, когда они тащили по селу украденных кур, индюков, круги сыра — все, что попалось под их загребущие руки. А еще через час незваные пришельцы заняли дома — те в которых жили люди, и те, которые пустовали, — и выставили охрану.

Четверо немцев ворвались в дом, где жил Азрет со своей матерью.

Расположившись в комнатах, они выгнали хозяев дома на кухню, а из окон побросали все то, что показалось им лишним в доме. Затаившись, мать и сын сидели в своем убежище, моля судьбу о том, чтобы не случилось еще чего-нибудь более страшного: достаточно наслышались они о немецких зверствах!

В сумерках Азрет вышел во двор, чтобы подобрать хоть какое-нибудь одеяло, под которым он с матерью мог бы спать.

— О, кавказ-джигит! — неожиданно услышал парень. — Ком, ком!

Азрет не двинулся с места. Тогда гитлеровец — рыжеволосый детина с закатанными по локоть рукавами и без ремня — протянул Азрету небольшую плитку шоколада в яркой глянцевой обложке.

Глядя в упор на рыжего солдата, Азрет молча покачал головой.

Солдат упорно совал свое угощение, совал чуть ли не в самое лицо, и, выведенный из терпения, Азрет сказал:

— Из дому гоните, а шоколадками угощаете? Нет уж, сами давитесь!

Солдат, видимо, не понял слов Азрета.

— Шоколад — карошо, дас ист конфет, — предпринял он последнюю попытку уговорить парня принять угощение, но Азрет резко повернулся к немцу спиной и сделал шаг вперед.

Жесткие пальцы вцепились в ухо Азрета и стали его выкручивать.

— Кляйн коммунист! Советише швайн! — приговаривал солдат, но Азрет даже звука не издал, хотя боль была поистине мучительной.

Увидев через окошко, что происходит во дворе, мать Азрета выскочила на крыльцо, готовая, казалось, глаза выцарапать рыжему немцу.

Он отпустил Азрета и, уперев руки в бедра, расхохотался.

— Найн, муттер, найн, я человека не кушайт, не бойсь...

— Ослепнуть бы тебе, — тихо сказала женщина и, схватив сына за руку, втащила его в дом.

«Даже этот паршивый немец сразу понял, что я — коммунист. Пока, может быть, еще не совсем, но не все ли равно?..» — с гордостью размышлял Азрет о происшедшем.

Незаметно выскользнув из дому,