Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

дурной она ни была. Но уж если погибать, — дорого запрошу за свою жизнь. Меньше трех немцев с собой в могилу не возьму.

Он снова сбился на свои шутки, но сейчас они звучали печально и чувствовалось, что давались ему не без труда.

— Знаю, знаю, Аскер, что ты будешь настоящим солдатом. Я ведь всегда в тебя верил и верю сейчас. И обещаю, что пока буду в селе, стариков твоих не оставлю...

— Девушкам от меня кланяйся, — наказывал Аскер, — особенно Жаннет. Так и не пойму, как же я к ней отношусь, честное слово. Я, брат, так озабочен был твоей любовью, что про свою позабыл подумать — есть она или нет? Даже смешно! — Он действительно от души расхохотался. — Это похоже на нартскую пословицу: «Один привез себе невесту, а другой загнал коня». Ну, да не важно. Даст бог, свидимся после войны и сыграем твою свадьбу, а потом уже выясним, что делать со мной. Если же расстанемся мы с земным существованием — опять не беда, потому что и на том свете, в раю, куда мы с тобой непременно угодим за свою праведную жизнь, нас уже сегодня с нетерпением дожидаются волоокие гурии с золотыми подносами. А на подносах тех — самые что ни на есть райские сорта фруктов. Тут тебе и мандарины, и яблоки, и гранаты...

— Нет уж, Аскер, не станем мечтать о райских гуриях, — в тон другу заговорил Магомет. — Я все-таки предпочту обыкновенную скромную свадьбу на нашей грешной земле. И тебе того желаю...

— Согласен! — воскликнул Аскер и обнял друга.

Тяжелые колеса медленно завращались, состав взял с места и стал набирать скорость, сопровождаемый прощальными криками, плачем, мельканием в воздухе белых и пестрых платков. Вот уже растаял на горизонте последний вагон, а люди все стояли и молча вглядывались в даль.

ГЛАВА ПЯТАЯ

I

Из-за черного дыма не различишь, где земля, а где небо. Мрачными надгробьями возвышаются потрескавшиеся печные трубы там, где совсем еще недавно за свежей зеленью пряталась деревня, а вместо высоких хлебов — пепел, сажа, пепел...

По окровавленным землям враг дошел до Украины, подбирается к сердцу Советской страны. Несметные бронированные орды приближаются к предгорьям Кавказа. И к востоку и к западу тянутся щупальца гитлеровцев, и пораженья все больше озлобляют их, все больше ожесточают. Да, победной поступи по чужой земле не получилось. На пути тех, кто искал легких побед, встают нескончаемые армии борцов за свободу отечества, и гитлеровская машина скрежещет и пробуксовывает под натиском советских людей.

...В сумерки в кабинете фашистского генерала Конрада собрались приглашенные им офицеры. Все уже знали, что предстоит одна из решающих операций и генерал был намерен изложить ее тактические и стратегические детали.

Голос его был негромким и таким спокойным, будто это не его танки, вздыбленные и обгоревшие, чернеют в неоглядной степи, будто это не его мертвые солдаты ещее не убраны с поля боя и не его танковая часть понесла неслыханные потери. Генерал — спокоен. Он старается скрыть от офицеров истинное положение дел и тревогу, которая с момента последнего поражения не оставляет его ни на минуту. Но его бескровное лицо, и желчно искривленные губы, и нотки неуверенности в голосе, в интонациях, обычно безапелляционных и жестких, невольно выдают состояние генерала.

— Нашим частям, — глухо говорит он, — поручена одна из ответственнейших операций по занятию Центрального Кавказа. Подробности будут вам сообщены, а сегодня каждый из вас должен осознать: до тех пор, пока в наших руках не окажется кавказская нефть и все богатства края, — до тех самых пор мы не сумеем продвигаться вперед в том темпе, какого требует от нас наш фюрер. Выход к Ближнему Востоку — наша историческая миссия, а путь туда лежит только через Кавказ.

Офицеры слушали своего генерала рассеянно, — он говорил общие, давно известные истины, слишком издалека подводя их к главному. И они ждали этого главного.

Генерал подошел к стене и резко сдвинул темную штору с большой географической карты. Все взоры устремились к четко выведенным поверху словам: «ОПЕРАЦИЯ ЭДЕЛЬВЕЙС».

«Наконец-то», — с облегчением вздохнул командир горнострелкового корпуса и, ловко вкинув в правый глаз монокль, подошел к карте. Каждый хребет, каждая вершина имели свое название. Синие стрелы, обозначенные жирными штрихами, устремлены своими остриями к стратегически важнейшим перевалам. Одна из них, наиболее длинная, изломавшись молнией, упирается прямо в Баку, а в числе городов, заключенных в черные кольца, командир горнострелкового корпуса заметил название — Нальчик. О, Нальчик! Знакомый городок. Несколько лет назад, сопровождая в качестве инструктора группу молодых немецких альпинистов, наивно считавших себя всего-навсего спортсменами, он побывал в этом Нальчике и потому сегодня не без оснований мог гордиться, что в создании этой подробной карты есть доля и его усилий. Впрочем, не только его. Наивно было бы думать, что все молодые парни из его группы занимались в Советском Союзе спортом, и только спортом...

Да, знакомые горы окружают этот зеленый, весь в цветущих каштанах, Нальчик.

Пока командир корпуса вглядывался в карту, все взоры были устремлены только на него, потому что именно он должен был играть главную роль в операции с красивым названием «Эдельвейс», и все это отлично понимали. Но о чем он думает, этот покоритель Балкан? Почему по лицу его ничего невозможно понять? Конечно же, он верит в своих «эдельвейсов», он знает, что для них, для этих «дьяволов скал», не существует невозможного, — они доказали это, когда ездили «в гости» к русским, вернее, не к русским, а к этим диким горцам — аборигенам Кавказа. Да, он не сомневался, что под ногами немцев Кавказские горы содрогнутся, если не рухнут. И тут уже большевикам ничего не поможет, как бы отчаянно они ни защищали свой прославленный на весь мир Кавказ. «Перевал нужно одолеть до наступления холодов, — мысленно сказал себе командир корпуса, — а уж там-то все будет просто, покатится как по маслу...»

Тусклое пламя свечи подрагивает на листе белой бумаги. Батальонный врач горнострелковой дивизии «Эдельвейс» пишет письмо домой. Каждое слово дается с трудом, — о чем писать? Чем порадовать близких? Нет, порадовать их решительно нечем, а тогда, быть может, лучше вовсе не писать?

Петер Мюллер подавлен. Теперь уже ни для кого не секрет, что план молниеносного прорыва в Закавказье позорно рухнул. Хваленые егеря заметно приуныли. Молодые стрелки гибли на глазах у Петера Мюллера,