Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

Магомет? Все такой же тихоня? Я читал в нашей газете о его последнем восхождении, просто душа радовалась!

Он задавал вопросы, но не успевал выслушивать ответы — так много хотелось сразу узнать. Он смотрел на повзрослевшую красивую Нафисат и вспомнил один далекий день, очень далекий...

В те времена не все матери решались отдавать своих девочек в школу. Упрямилась и Буслимат, сколько ее ни уговаривали. Однажды Нафисат сама убежала утром из дому. Он усадил ее за парту вместе с другими ребятами, но едва начался урок, как разгневанная Буслимат ворвалась в класс, рванула дочку за руку и вывела из школы. Дома она прошлась по маленькой Нафисат тоненьким, но жгучим кизиловым прутиком, а потом заперла в курятнике. В середине дня учитель появился у них во дворе, но Буслимат холодно пригласила незваного гостя в дом.

— Слушай, Буслимат, — пытался он смягчить женщину, — не думаешь ли ты, что если Нафисат не будет учиться, мы закроем школу? Нет, этого не произойдет.

— А я и не думаю. Не моя печаль — закроете или нет, а дочку вам не отдам.

— Как знаешь, — продолжал он. — Видно, очень тебе хочется, чтобы и Нафисат выросла такой, как ты, — ни читать, ни писать... Но ведь время-то теперь другое! Трудно придется невеждам.

Буслимат обиделась, но ответила довольно спокойно:

— Что хочешь говори, а дочку свою я сама выучу тому, что нужно знать женщине, — продолжала она уже немного спокойнее. — Без ваших богопротивных книжек выучу. Ясно тебе?

— Нет, Буслимат, ничего ясного в твоих словах нету.

— А раз так, тогда и до свидания! — сказала мать и, схватив ведра, направилась к ручью.

Но он преградил ей путь и спросил:

— Шами Гежеевой дочку знаешь?

— Да кто ж ее не знает? — ответила Буслимат. — Когда у них корова пала, я каждый день носила для девочки молоко. Слава аллаху, хорошая выросла девочка, здоровая, хоть и рано без отца осталась.

— Да, девчонка что надо! — согласился Абдуллах. — И, между прочим, аккуратно посещает школу, прекрасно читает и пишет, — способная девочка!

— Ну и что? — вскинулась Буслимат, поняв, к чему гнет учитель. — Каждая мать по-своему растит ребенка. Шами захотела — отвела ее в школу; я не хочу — значит, не отведу.

— Ну-ну, смотри, — сказал он, делая вид, что сдался. — Только не пожалей потом. Сегодня еще Нафисат могла бы нагнать своих сверстниц, а потом труднее будет. Не позавидовать бы тебе Гежеевой, что у нее дочка хоть и моложе твоей, а в отличницах ходит.

— Ты, Абдуллах, говори, да не заговаривайся. Не хотела я тебе грубить, но сам виноват. Интересно, с чего бы мне завидовать несчастной Шами, у которой и курицы-то во дворе не осталось?! Ох, не дожить бы мне до такой бедности! — И, гремя ведрами, Буслимат вышла за калитку.

Он не знал, что еще сказать, чтобы она его поняла. До чего же живуче в людях старое! Одна из лучших колхозниц не хочет отдавать дочку в школу. Выходит, с одной стороны, Буслимат — передовой человек, а с другой — самый что ни на есть отсталый. Отец Нафисат погиб от кулацкой пули за то, чтобы все дети могли получать образование и были настоящими, полноценными людьми, а мать говорит о каких-то богопротивных книгах... Конечно, был бы он жив, Таусолтан...

Буслимат вернулась с ведрами, в которых колыхалась свинцово-голубая прозрачная вода. Он хотел было помочь женщине, потянулся к ведрам, но она увернулась:

— Ничего, не беспокойся, я сама...

— Послушай, Буслимат, найдется у тебя кружечка айрана?

— А как же! — Она поставила ведра. — Только врагам пожелаю, чтобы в их домах не было айрана...

Жадно выпив холодный пенящийся напиток, он поблагодарил хозяйку и направился к калитке. Но на ходу сказал:

— Если когда-нибудь твою Нафисат не возьмут даже в помощницы к дочери Шами Гежеевой — вспомнишь наш сегодняшний разговор. Неграмотный и слепой — одно и то же. Как же можешь ты, еще молодая женщина, рассуждать как темная старуха? Не похвалил бы тебя за это бедный Таусолтан... Ну, не взыщи, что оторвал тебя от дел.

И быстро пошел по улице.

А Буслимат, подобрав подол длинной юбки, уселась на ступеньке крыльца, где только что сидел учитель, и погрузилась в тяжелые раздумья... Да, ее муж, ее Таусолтан, не раз говорил, что Советская власть — это власть образованных людей. Бывало, до рассвета сидел за русскими книжками, и никак его не оторвешь. «Надо, говорил, учиться, обязательно надо». Но она-то думала, что он имеет в виду только мужчин, а послушать Абдуллаха — выходит, что и женщины теперь должны быть грамотные. Так неужели она станет растить свою дочь не так, как об этом мечтал ее любимый муж? Ох, хитрый этот Абдуллах, на самую больную мозоль наступил, напомнив ей о Таусолтане. А с другой стороны, — продолжала она размышлять, — зачем женщине грамота? Корову доить? Обед варить? Полы скоблить? Для этого книжки не нужны. Потом замуж пойдет, детей растить станет, — опять-таки грамота ни к чему. Это начальникам надо уметь читать-писать, но не допустит же аллах, чтоб селом Состар, к примеру, правил не мужчина в папахе, а женщина в платке! Даже смешно о таком подумать...

Вспомнив свою жизнь, и мужа своего, и то, как осталась она вдовой с маленьким ребенком на руках. Буслимат подошла к курятнику, отворила дверь и, не говоря дочери ни слова, выпустила ее во двор. А утром разбудила чуть свет, одела получше, заплела косы и, наспех покормив, коротко бросила:

— Ступай в школу...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В раскаленной печи потрескивает сухой орешник, а из соседней комнаты до Зарият доносится мощный размеренный храп Бисолтана. Чем больше он устанет, тем громче храпит, — и что бы это могло означать?

Сидя у очага, Зарият сматывает пряжу и искоса поглядывает на сына. Ей интересно, о чем он так глубоко задумался. Но спросить женщина не решается, — мало ли какие мысли могут тревожить взрослого парня! Вот он снова склонился над тетрадкой, пишет, пишет... Может, все-таки спросить, о чем? Он ведь так интересно рассказывает!

Но нет, Магомет не стал бы ни с кем делиться теми странными мыслями, какие пришли ему в голову сейчас, когда он думал об очередном школьном сочинении. Мать ничего не поймет, а любой