Холодная весна - Кэрол Тауненд

У Анны началась очередная схватка, и она заскрипела зубами. Он не понял, то ли она кивнула в знак согласия, то ли просто содрогнулась.

— Поставь… воды… вскипятить.

Арфист залез в свой шатер и какое-то время возился там, а потом помог ей забраться под полог. Он скатал свою запасную одежду и обмотал узел ее плащом — получилась подушка. Анна опустилась на импровизированную постель и попыталась лечь на спину.

Очередная схватка сотрясла все ее тело. Она кусала губы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не завопить, но так казалось еще больнее. У нее было такое чувство, будто ее кишки вытягивают из нее через пупок.

Бартелеми поставил на огонь котелок с водой.

Анна наконец не выдержала мук и страшный крик сорвался с ее бледных губ.

— Мамочка! — орала она. — Больно!! Словно крысы грызут мне нутро! — Она корчилась и пыталась подняться.

И тотчас он оказался рядом с ней — мягкая ласковая рука легла на ее плечо. Рука была такой нежной и белой, что показалась несчастной девушке рукой ее Раймонда, не загрубелой от лопаты, мотыги или серпа для резки тростника.

— Ляг на спину, Анна. Не противься природе. Скоро конец твоим мучениям. Можно, я посмотрю?

Одной частью своего существа Анна устыдилась этого предложения, другой же, которую, казалось, терзала тысяча ножей, восприняла его как здравое и естественное. И все же она нашла в себе силы отрицательно потрясти головой.

— Нет. Ты все равно ничего не поймешь. И я нисколько не противлюсь. Просто на спине лежать нельзя. Это замедляет роды, и становится только хуже. Подними меня… Боже!

Он не пытался помешать ей встать, и за это Анна была ему благодарна, так как женский инстинкт подсказывал ей, что нужно делать. В промежутках, когда боли давали ей вздохнуть, она пыталась рассмотреть его лицо. Скуластый, щеки белые, как мрамор, темно-каштановые брови озабоченно приподняты. Руки добровольного помощника тряслись мелкой дрожью.

— Что ты хочешь сделать, Анна?

— Я хочу выйти отсюда!

Он взялся за подол плаща, на котором она лежала, и вытянул извивающееся в непереносимых муках тело на вольный воздух. Анна привстала на колени и охватила руками живот. Бартелеми придерживал ее сбоку.

— Господи, Анна! Неужели надо так? — Его голос дрожал от волнения. Насколько он знал, женщины всегда рожали в постели, лежа навзничь на спине, а не сидя на корточках, как если бы они справляли нужду.

— Да, так. — Внезапно ее охватило чувство облегчения. Как только она присела на корточки, боли сразу же прекратились и осталось лишь одно, но очень сильное ощущение. С ним она уже могла совладать, хотя ни за что на свете не согласилась бы чувствовать такое каждый день. У нее не было ни сил, ни желания объяснять все это случайному свидетелю происходящего, поэтому она просто сказала:

— Так гораздо легче.

Она задрала юбки и принялась стаскивать плотно облегающие бедра рейтузы.

Все еще поддерживая роженицу за локоть, Бартелеми огляделся. Жесткая болотная трава и сухой папоротник — неподходящее ложе для новорожденного.

— Анна…

Дыша, словно загнанный пес, она поняла по выражению его лица, о чем он думал.

— Плащ… Дай мне мой плащ, — попросила она.

Он послушался, и она с его помощью расстелила второй плащ рядом с собой, накрыв им влажную зыбкую почву.

Девушка пробормотала слова благодарности, сопроводив их каким-то всхлипывающим звуком, который музыкальное ухо менестреля тотчас отличило ото всех прочих.

— Придерживай меня сзади, — прошептала она, — покуда это не кончится.

Ее голос тоже изменился. Что-то в нем исключало всякую возможность неповиновения командам. Бартелеми оставалось только делать то, о чем его просили.

— Держи мои юбки так, чтобы они не мешались. У меня не хватает сил… — тут у Анны вырвался еще один стон, приглушенно-булькающий, исходящий откуда-то из самой глубины ее тела. После этого она больше уже не смогла произнести ни слова, и лишь смотрела прямо перед собой расширившимися от боли зрачками.

Бартелеми встал сзади нее на колени, поддерживая роженицу под мышки. Время от времени он ощущал, как внутри нее билось что-то теплое и вязкое, сотрясая все ее тело. Он не был ни испуган, ни заинтригован происходящим. Это было какое-то первобытное чувство, соприкосновение с самой природой. Стоны и вопли роженицы звучали непривычно, но естественно, и он жадно впитывал их в себя. Анна то хрюкала, то урчала, словно превращаясь под воздействием сотрясающей ее адской боли в животное. Его немного удивляло, почему она не возражала против его присутствия, ведь он был мужчина. Ее одежда так намокла от пота, что хоть выжимай, пот катился градом и по обнаженным рукам. Бартелеми сочувственно сжал плечи страдающей женщины. Он молил судьбу, чтобы ребенок родился здоровым и красивым.

Мышцы ее бедер напряглись так, что готовы были лопнуть, и подрагивали от напряжения. Женщина навалилась на своего помощника всей спиной. Вдруг Анна вскрикнула чистым высоким голосом, втягивая в себя болотный воздух. Она согнулась пополам, подтянув колени к подбородку.

А затем менестрель услышал звук еще одного голоса — что-то кашлянуло, затем поперхнулось, замяукало подобно котенку. Мяукание продолжалось, покуда легкие новорожденного не расправились, и раздался негодующий вопль. Это кричал малыш Анны. Пытка кончилась.

Бартелеми вытянул шею, чтобы лучше видеть. Нечаянное приключение подходило к концу. В гнезде, которое они свили из Анниного плаща, лежал голенький мальчик. Он еще был соединен с матерью пуповиной, весь вымазанный в крови и слизи, но живой.

— Ты справилась! — торжествующе объявил Бартелеми и одернул на обессиленной женщине платье. — Сама справилась.

Наградой ему был ее благодарный взгляд. Затем она потянулась рукой к младенцу. К сыну.

— Жан, — вымолвила она и поднесла его к глазам, чтобы лучше видеть. — Я назову его Жан.

С подернутыми усталостью глазами, счастливо прижимая свое и Раймонда дитя к груди, она прикрыла глаза на время, пока Бартелеми обрезал пуповину кухонным ножом.

— Бартелеми, у тебя найдется попить? — сонно прошептала она. — Я хочу пить.

Жизненная сила Анны поражала его. Она проспала, укрытая его плащом, не больше часа, а затем встала. Младенец был замотан в одну из запасных туник.

— Что ты делаешь? — воскликнул Бартелеми, вспомнив, как рожали его сестры в Нормандии — каждая из них после благополучных родов проводила в постели не менее недели. Но его сестры были дочерьми обедневшего рыцаря, который наплодил детей куда больше, чем имел денег на их одежду и прокорм. Отец почувствовал только облегчение, когда его младший сын заявил, что покидает отцовский дом и намерен попытать счастья, скитаясь по белу свету в качестве менестреля. Анна же была дочерью крестьянина, обычной деревенской девушкой — куда там до нее было изнеженным сестрам Бартелеми.