Абсолютная Энциклопедия. Том 2 - Гордон Диксон

Едва поднявшись над крышами домов, Саймон вошел в фазовый сдвиг и они мгновенно оказались в тишине орбитального пространства. Хэл, который стоял, ухватившись за спинку кресла второго пилота, чтобы удержаться на ногах во время безумной перегрузки, облегченно вздохнул и обессиленно плюхнулся в одно из кресел пилотов-дублеров рубки управления.

Он почувствовал, как кто-то коснулся его локтя, и, повернув голову, увидел перед собой Амида.

— Ты должен поспать, — произнес экзот. Хэл взглянул на Саймона, но тот уже закончил наносить на карту данные по второму сдвигу.

— Пожалуй... — сказал он.

Он позволил Амиду проводить себя до своего помещения и растянулся на койке, не выражая протеста, когда тот стал стаскивать с него ботинки и толстую уличную куртку. Он лежал, уставившись в серый металлический потолок, который был всего лишь в полутора метрах над его койкой; в поле его зрения между потолком и им самим появилась голова Амида, смотрящего на него сверху вниз.

— Позволь мне помочь тебе заснуть, — сказал Амид; Хэлу показалось, что глаза старика принялись расти, пока не достигли огромных размеров.

— Нет, — слабо кивнул головой Хэл. Ему было неимоверно трудно даже говорить. — Вы не сможете. Я должен сделать это сам. И я сделаю это. Просто оставьте меня одного.

Амид вышел, выключив в помещении свет и прикрыв за собою дверь. Хэл пристально вглядывался во внезапно обступившую его темноту, чувствуя, как на него снова наваливается тяжесть его жизней, как это было с ним в темноте двора. Он отвел свой разум, словно руку, державшую камень сознания, позволив этому камню выпасть из нее в темноту... и падать... падать... и падать...

Им потребовалось пять дней по корабельному времени, чтобы достичь орбиты Земли. Большую часть этого времени Хэл спал и думал. Двое его спутников не тревожили его. Когда наконец их корабль пристыковался к станции на околоземной орбите, Хэл вызвал челнок, чтобы тот доставил его на поверхность планеты.

— А как насчет нас с Амидом? — поинтересовался Саймон. — Нам что, ждать тебя здесь?

— Нет. Отправляйтесь на Энциклопедию, — ответил Хэл. — Я пробуду здесь день — максимум два. Не больше.

Глава 60

Высоко над усадьбой кружил орел, паря в воздушных потоках, поднимающихся от нагревшихся за день горных склонов, сложенных из коричневого гранита.

Его взгляд выхватил из окружающего ландшафта облаченную в черное фигуру, человека, которая на таком расстоянии казалась совсем крохотной. Для него, рыцаря воздуха, эта находка не представляла никакого практического интереса, и, издав хриплый разочарованный клекот, орел сделал плавный разворот и полетел прочь от окруженной горными склонами усадьбы в сторону высокогорной равнины, покрытой густым хвойным лесом.

Хэл, стоявший в дальнем конце выходящей на озеро террасы, проводил его взглядом. Легкий прохладный ветерок покрыл рябью серую поверхность воды, а небо над головой в неярком свете уходящего дня казалось голубым, как глыба льда Здесь, в умеренном климатическом поясе Земли, в низинах еще держалось лето, но высоко в горах уже явственно чувствовались первые резкие приметы приближающейся зимы. В памяти Хэла вдруг всплыли строки стихотворения, прочитанного в ранней юности и как нельзя более подходившие данному случаю...

Зачем здесь, рыцарь, бродишь тыОдин, угрюм и бледнолиц?Осока в озере мертва,Не слышно птиц...

Это были первые строки первоначального варианта стихотворения Джона Китса «La Belle Dame Sans Merci» — «Безжалостная красавица» о простом смертном, заколдованном феей. Но у Китса, в отличие от его поэтического предшественника «Верного» Томаса, срок колдовства не ограничивался каким-либо определенным периодом времени. То более раннее стихотворение было написано Томасом Эрслдунским в тринадцатом столетии на основании еще более древней легенды, существовавшей только в устной форме.

«Собственно говоря, — подумал Хэл, — приход технологической эры пятьсот лет назад принес с собой еще один вариант этой старой легенды — идею о Железной Владычице, этом творении рук человеческих, которая способна целиком поглотить человеческую душу, лишив ее возможности жить среди себе подобных».

Для него такой Железной Владычицей была с самого начала связавшая его по рукам и ногам роль, предначертанная ему самой историей. Впервые с того момента, как он в последний раз покинул Дорсай, Хэл почувствовал глубокую и непреходящую тоску по Аманде. Боль оттого, что не может видеть ее, слышать ее голос, прикасаться к ней, вызывала ощущение необратимой утраты, как бывает при ампутации конечности. Он мог на какое-то время похоронить это чувство под грудой неотложных, требующих его внимания дел, но это действовало только на те часы, что был занят. Однако в моменты, когда крайняя усталость лишала его душу всех защитных покровов, как это произошло недавно на борту посыльного корабля на пути с Фрайлянда, или когда он оставался наедине с самим собой, как сейчас, это чувство снова возвращалось к нему.

Так что там, в последних строках китсовского стихотворения? Ах, да...

Смертельно-бледных королейИ рыцарей увидел я.«Страшись! La Belle Dame Sans MerciВладычица твоя!»Угрозы страшные кричалХор исступленных голосов.И вот — проснулся я в странеПокинутых холмов.

Он снова попытался избавиться от охватившей его депрессии. Для нее не было оснований. Пройдет не так уж много времени, и они с Амандой снова будут вместе, на этот раз навсегда. Но тратить время, предаваясь мрачным мыслям и рвущим душу фантазиям, вызванным старинными сочинениями, было совсем не в его характере. Он попытался проанализировать, почему же поступает так сейчас, но его разум уклонился от этого вопроса.

Скорее всего, это потому, что, приехав сюда, он нашел усадьбу такой пустынной, подумал он. Но, собственно говоря, если поэзия причиняет боль, она, разумеется, в состоянии избавить от нее. Спустя менее чем тридцать четыре года суть той же самой древней истории была пересказана другим поэтом, Робертом Браунингом, в первом томе его сборника «Мужчины и женщины». Браунинг написал стихотворение «Роланд до Замка Черного дошел». В качестве противоядия к первому стихотворению Хэл прочитал для себя вслух первую строфу браунинговского стихотворения, не обращая внимания на дующий со стороны студеного озера холодный ветер...

И встали все, как рамой огневой,Вкруг новой жертвы, замыкая дол.Я всех узнал, я всех их перечел,Но безоглядно в миг тот роковойЯ поднял рог и вызов бросил свой:«Роланд до Замка Черного дошел».

Браунинг всю жизнь оставался чайльдом[11], претендентом на более высокое звание рыцаря[12], хотя эта сторона его жизни прошла практически не замеченной никем, за исключением жены. Таким же чайльдом, каким был сейчас и сам Хэл, хотя и в другое время и в другом месте, и при том, что Хэл никогда не был поэтом. Но Браунинга, как, возможно, в конечном итоге и его самого, неудержимо влекла вперед не Железная Владычица, а негасимое пламя надежды.