Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

уздцы, он пошел по тихой дороге, наполненной пылью, не понимая сам, почему его так взволновало увиденное. Прошел мимо него человек в распахнутом пальто, полы которого поднимались на ходу. Ничего вроде бы особенного в увиденном на кладбище не было. Природа вокруг не удивлялась такому факту совершенно, иве вроде бы было все равно, кто лежит под ней. Но для него даже пейзаж несколько изменился. Он снова перестал его узнавать. И те знакомые вроде бы деревья, породы кустов предстали вдруг в незнакомом облике. Каждое дерево стало словно бы само по себе. Оно стояло незнакомое, неотносимое ни к какому разряду, оно было отдельное, только не имело своего личного имени. Оно было безымянно. Ему хотелось даже каждое назвать, но у него не хранилось в голове столько имен, сколько здесь было деревьев, кустов и травинок. Конечно, он подумал, он мог бы пользоваться омонимами, называя одним и тем же словом разные деревья, но кто бы кроме него тогда понял смысл каждого названия, которое хранит в себе не только эту иву при дороге, но, может быть, и другую иву там дальше у невидимой отсюда реки.

Сам он не знал, почему он так чувствовал, когда стоял давно уже – или недавно, он не знал – неподвижно, держа велосипед за руль и словно бы впервые видя свои немного запыленные сероватые штаны, край выбившейся из брюк рубашки и другие детали, принадлежащие вроде бы ему, но которые были не столь знакомы, как раньше. Они требовали бы назвать их, но что он мог сделать для них, у него не было столько имен и столько сил для них.

Вроде бы он понимал теперь, или не понимал, почему это заброшенное сельское или городское кладбище заставило его начать чувствовать так, как он совсем не хотел и не предполагал. Неизвестный солдат здешних мест и здешнего времени почему-то предстал для него самым важным из того, что он здесь пока увидел и ощутил. Причем он вдруг с некоторым холодом и ужасом понял, что каждая плита несет одно и то же название или имя, о котором он только что думал. Но оно означает совершенного иного человека. Это название повторилось на каждой плите, но означало по сути неизвестного, но совершенно другого человека. Совершенно неизвестного, но другого. Он вдруг подумал, что оно могло бы обозначать и нечто другое, даже изменив слегка аббревиатуру, потому что теперь в ней хватило бы некоего простору даже для слов: «ISA», что означало бы «Indian States of America», то есть здесь под землей была та далекая, чаемая и недостижимая Индия, к которой стремились, но которую не обрели и которая хранила в себе индейцев, конфедератов, чернокожих и янки. Даже все вожди краснокожих, которые по осени где-то зачитывают мартирологи погибших за эти века, могли бы здесь, в этом имени уместиться. Это имя могло бы стоять незримо на всех вещах и предметах здесь, на отражении даже зыбком ивы в воде. Так, опираясь на руль велосипеда в некоторой скорби, он пытался почувствовать мыслью здешние места, забыв об Ire на время.

5

Но она напомнила о себе в тот же вечер, прислав сообщение, которое показалось пространным по сравнению со «жди» предыдущих, – она написала «Готовься». Сразу он почувствовал что-то многообещающее в этом одном слове, но не обещающее ничего хорошего. К тому же почему-то чувство вины перед ней проснулось опять.

Не мог он, конечно, не улыбнуться – слово это звучало несколько торжественно, призывая готовиться к чему? Перерождению? Метампсихозу?

Психоза, по крайней мере, не избежать, – хладнокровно подумал он, решив, что готовиться (к чему?) начнет с нынешнего же вечера, после того как почистит зубы.

Значит, ждать оставалось недолго, хотя что могло означать такое «недолго»? Близилось Рождество, и все здесь приходило в движение. Даже он в своей неподвижности чувствовал приток и прилив свежих сил и перемещался по городу. Он уже освоил велосипед и добирался даже до далекого центра города, который состоял из нескольких похожих на европейские кварталы. Однажды он увидел афишу о том, что в городском театре состоится приуроченный к рождественским торжествам детский утренник. Никогда он не бывал на таких праздниках, но до получения ее последнего указания и в голову ему бы не пришло посетить что-то подобное. Но сейчас почему-то он воспылал энтузиазмом и захотелось ему почувствовать себя среди юных и свежих лиц.

В назначенный воскресный день он явился по назначенному адресу, правда, с запозданием, поскольку разыскивал нужную улицу в этом все еще незнакомом городе, так что увидел, что действие уже началось, и все взрослые и дети заняли свои места возле густой елки, а представление идет не на сцене, а между рядами, потому что часть стульев была вынесена. Сюжет представления он пытался быстро прочесть в программке, но было полутемно, к тому же действие не позволяло отвлечься. В нем должны были участвовать, как он разобрал, пастух, ангел, агнец, то есть ягненок и лев. Кто кого играл, в программе не было сказано, так что надо было понимать по ходу действия. Речь текла очень быстро, и его не очень уверенное знание английского не позволяло ему понимать отчетливо и не отрывочно, что же происходит. Поэтому он просто улавливал эффекты происходящего, не пытаясь глубоко проникать.

Пастуха играл, по-видимому, взрослый, хотя за слоями грубоватого грима и за длинной бородой установить достоверно это было почти невозможно. Ангела представлял или очень взрослый ребенок, или очень юная девушка. Ягненка играл несомненно ребенок, сам кудрявый и прикрытый еще курчавой черной шкуркой, причем временами он стоял на двух ногах, а иногда опускался на все четыре, так что копытца его звенели, – по-видимому, из-за специальных колокольцев, запрятанных там.

Но потом вошел лев, и все стало непонятно. Он вошел бесшумно, закутанный почему-то в какой-то восточный халат, и почти сразу стало ясно, какой он огромный. Причем показалось, что лев-то сам по себе не самых больших размеров, отнюдь. Может быть, он был даже маленьким среди соплеменников, если можно было бы так сказать. Но он двигался все время на задних лапах, не опускаясь на передние, и поэтому его величие, непридуманная мощь и какая-то нечеловеческая тоска в глазах сразу захватили всех. Даже волна хохота или ужаса прошла по передним рядам зрителей, и некоторые дети в страхе отшатнулись или вовсе отвернулись в страхе от этой сцены на полу. Но лев, плавно прошествовав, мирно улегся у самых ног агнца и, прикрыв лапой глаза, задремал. Пока шли диалоги