Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

слишком велико, и он пытался ориентироваться в этом совершенно незнакомом месте. Но как бы то ни было, он почувствовал, что хотел бы стать сейчас ее учеником и даже подданным.

Внимательная аудитория была заполнена, кое-где даже слушатели и слушательницы сидели на ступенях. Оттого что он не мог сосредоточиться на смысле ее речи, а слушал только мелодию ее интонаций, ему показалось, что он даже не может узнать ее – перед ним была незнакомая вдохновенная женщина в незнакомом месте.

Вдруг он встряхнул головой, – сам не понимая, почему он это сделал, и очнулся от наваждения. Смысл ее вещания он не понимал все равно, но теперь и не хотел этого. Она была внизу аудитории, и хотя он видел ее ясно, но она была сейчас недоступна. Он сделал шаг в сторону по верхней галерее, которой заканчивалась в высоте аудитория, и вошел в незаметную почти скромную боковую дверь. Там открылась стеклянная галерея, которая прозрачным мостом вела куда-то дальше, высоко над землей, среди цветов и зеленых листьев, заслонявших обзор.

Так, тихо продвигаясь над землей, он оказался в совершенно другом здании. Если первое напомнило ему переделанную методистскую церковь, а может, таковой и являлось, то новое было иным. Возможно, оно служило для приема почетных гостей, – он отметил, что к нему это не относится, – и возможно, для торжественных церемоний.

Все здесь было пышно и создано, как по заказу, в смешанном и эклектическом духе, что даже превышало несколько вкусы здешних мест, – тут, казалось, были представлены стили всех континентов, включая Антарктиду, – он отметил, что в некоторых залах царила тщательно выверенная белая и ледяная атмосфера.

Он поднимался по мраморной лестнице, сужавшейся вверху к дверям, когда заметил сбоку на ступенях темную лежащую фигуру. Несмотря на то, что света не хватало, он распознал в этой фигуре льва и, кажется, узнал его. Лев был с краю широкой еще в этом месте мраморной лестницы, что ниспадала вниз словно бы каменными гладкими волнами. Лев полулежал в какой-то странной и не совсем удобной на первый взгляд позе, – он подумал вдруг, что лев каким-то непонятным подражательным образом застыл в позе лежащего на лестнице мыслителя из рафаэлевской «Афинской школы». Лев полудремал и не сразу заметил его. Он, поднимаясь по лестнице, остановился на несколько ступеней ниже льва.

Сейчас лев был – а то, что это именно тот рождественский лев, он нисколько не усомнился – настоящим зверем, не пытавшимся изобразить человека, надевшего львиную шкуру. Сейчас на льве – это он сразу уловил, но почти не удивился – были какие-то потертые полосатые штаны, обтягивающие его узкие бедра, и довольно-таки нелепая жилетка, не без изящества отделки, но сразу заставляющая вспоминать приказчика из позапрошлого века. Лев полудремал, прикрыв веки, но заслышав его шаги, открыл глаза. И он увидел печальный и сумрачный, несомненно человеческий взгляд зверя в людской одежде. Совершенно не испугавшись, – впрочем, он и заранее не мог ожидать здесь ничего страшнее оживших автоматов, – он сейчас стоял несколькими ступенями ниже, думая, протянуть ли руку для приветствия. Но лев сам сделал легкое движение лапой, словно бы милостиво и вместе с тем ласково и просто, приглашая его к совместному если не разговору, то пребыванию здесь на лестнице. Он сказал, что не хотел его будить, но лев тихим и не очень отчетливым – человеческим, несомненно, человеческим голосом, более того, по-русски, произнес, что знал о его прибытии.

Он спросил, помнит ли лев об их встрече на детском рождественском утреннике? Лев ответил, опять так же тихо, что помнит смутно, потому что был слишком возбужден и почти не запомнил отдельные лица, но рад, что хоть что-то их связывает. Он не знал, что сказать льву, который несколько переменил позу, все же оставаясь в демонстративном положении древнего философа, застывшего для созерцания себя самого, но с некоторой дистанции. Он тоже присел на мраморную ступень, которая показалась ему теплой, словно хранила еще солнечное тепло. Так они сидели некоторое время – он и лев – он несколькими ступенями ниже в каком-то полусне, охватившем их, и молчали. Лев вдруг сказал, тихо, но понимая, что его слышат, о том, что здесь в самом дальнем углу территории находится святилище Великой Матери, причем это название – Greatmother Shrine – он произнес по-английски. «Велика ли эта территория?» – не мог не спросить он у льва, понимая, что улыбается, и лев чувствует эту улыбку вопроса. Лев ответил, тоже едва уловимо улыбнувшись, и он понял, что впервые видит львиную улыбку. Лев сказал: «Никто не знает, сколь велика». «Даже Ira?» – спросил он, понимая, что лев может не знать, кто это. Но лев, несомненно, понял и ответил, что та, которую здесь принято называть Mater, может, и сама не знает, потому что эта область, находящаяся под эгидою ООН, велика.

Тут только во время разговора – на лестнице было полутемно – он заметил, что песочного цвета шея льва перевязана неровно грязноватым бинтом, который лев, по-видимому, носил с некоторым шиком, как артистический шарфик или платок.

Странно, но он ни разу не удивился, что разговаривает напрямую со львом, и не потому что мог предвидеть в месте обитания Iry разные чудеса вроде говорящих зверей, – он не удивился именно этому льву, потому что еще тогда, в Хантерсвилле на детском празднике, почувствовал нечто большее, чем просто радость от хорошей игры артиста, изображающего льва. Он не думал потом об этом, но именно потому, что не думал, но хранил в глубине воспоминаний, смог воспринять все просто и узнать льва.

8

Ira улетела на вертолете. Только вышли они из дверей этого храма науки, как взметнулись листья на вертолетной площадке. Лев, припадая на одну ногу, в каких-то странных травяных башмаках вышел туда, нервно подметая хвостом опавшие вслед за хвостиком вертолетика иссохшие кленовые листья. Лев стоял на задних лапах в своих странных башмаках и был огромен.

– Ты не сможешь ее уловить, – произнес лев. – Почти никому это не удается, она появляется так же неожиданно, хотя действует вроде бы по расписанию, но всегда опаздывает.

Они пошли по запутанным тропинкам этого леса-сада, и хромающий лев часто останавливался. Они остановились у груды камней, сваленных друг на друга в подобьи некоего порядка. От ветвей и листьев было почти темно, только пятно пробившегося сквозь гущу темной зелени солнца лежало на боку верхнего камня. «Это памятник Ниобее, – почти прошептал лев, – она и ее дети были расстреляны лучами солнечным богом – Аполлоном. Тут в парке есть много скрытых памятников женским образам». Он был поражен такой смутной символичностью, которую