Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

он смог выходить за пределы studio виртуально и понимать, где же он находится и, следовательно, чего еще можно ожидать. Он даже написал ей пространное письмо с изложением того, что обдумывал последнее время, но ответа не получил.

Дошел он однажды, пройдя несколько здешних миль, до местного небольшого университета, который ему сразу понравился. Вспомнил он сразу о своих научных занятиях, извлек из тайников своего чемодана академические документы, так что был допущен в университетскую библиотеку и ощутил себя полноценным членом сообщества знаний. Это придало ему уверенности в его потерянности в поисках незнакомой истины, которую по ее молчаливому указанию он должен был, видимо, добыть на новом и совершенно неизвестном для него континенте. Он стал приходить иногда в светлую прозрачную читальню университета, где было немного посетителей, но были книги, журналы со всего света, и он мог действительно погрузиться в забытые уже за эти месяцы бега состояния созерцания, покоя и того, что он называл внутренним музицированием. «Между муз», – так он шептал про себя. Он мысленно мог даже вернуться к своей полуфилософской работе, которую забросил по сути в своем непроходящем, как недуг, бездельи. Думать о музе Урании, о ее соответствии с небесной Венерой (он даже произнес «Венера уранийная», но ему показалось, что в таком сочетании скрыт какой-то непонятный уже в нынешнем веке намек на тайную связь Венеры и Урании, что было совсем странно).

Постепенно он начинал понимать, где находится, в каком месте оказался, и какие пути открываются здесь во все стороны. Он разглядывал большие карты этих южных штатов, куда так неожиданно был заброшен, доходил взглядом не только до Мобила, но и до Нового Орлеана, тянуло туда, на юг, но путь был заказан, потому что никаких его средств не хватило бы, чтобы добраться хотя бы даже в одну сторону, не говоря уж о том, чтобы вернуться.

Рассматривал он внимательно план Хантерсвилла, проникая все глубже в замысел этого странного города и его судьбу.

Видел он на окраине его гигантский парк или заповедник, восходящий, наверное, на холмы, которые были видны сквозь широкие прозрачные окна. Рядом с ними, у подножья, прямо у пограничья города находилось, по-видимому, городское кладбище, которого он собирался достичь, как только наберется сил. В этой части города находились старые кварталы, в основном одноэтажные особняки еще девятнадцатого века, он видел их белые колонны вдали краешком глаза и тоже собирался посетить по мере возможности.

Нынешние окружающие сооружения, постройки и дома говорили об изменении жизни здесь в веке двадцатом, потому что этот город вплоть почти до века двадцать первого являлся, по-видимому, закрытым городом, о чем свидетельствовала остроносая ракета, видимая изо всех частей Хантерсвилла, это была даже не копия, как он узнал позже, а именно та ракета «Сатурн-5», на которой американцы высадились на Луну. Где-то там, у подножья огромной светлой ракеты, напоминавшей сейчас остроконечностью рождественскую ель, находился музей. Но это было так далеко. Вокруг были какие-то все еще огражденные фирмы, институты и низкорослые предприятия, которые среди зеленых стриженых газонов и вековых дубов и буков были словно бы полуоткрыты, но все же недоступны.

На стене университета он увидел небольшую армию божьих коровок, гревшихся на солнце, отвел он взгляд и среди множества прикованных цепями велосипедов увидел и свой, что одолжил ему на время местный университетский студент, с которым он познакомился в здешней столовой.

Теперь он мог ехать в одиночестве, куда заблагорассудится, не ожидая скорого письма от Iry, забывая вообще, зачем он сюда прилетел, – а зачем он сюда прилетел? – надо было бы спросить «за кем?», он мог даже путешествовать по этому мирку, не пытаясь, правда, перевалить через холмы, не пытаясь даже в мыслях из-за дальности достичь Атланты по шоссе через Чаттанугу, но все же продлевая свое ощущение этой земли в своем велосипедном колесном движении по округе города.

Добрался он наконец до этих заброшенных холмов, где лес был, несомненно, настоящий, и, возможно, люди сюда заходили в последнее время. Выбрался он с некоторой дрожью и к воротам городского, или – все ему хотелось сказать – сельского, кладбища. Он перед этим долго кружил по красным от кленового цвета и – солнечного света сквозь них – улицам, проезжая по некоторым путям по нескольку раз, между особняков с деревянными колоннами и припаркованными машинами, среди газонов за железными косыми сетями, низкими деревянными оградами и осенними цветами; тени деревьев еще лежали на мостовой, но были уже на себя не похожи, превращаясь в оттенки штрихов и прутьев.

Он доехал на велосипеде к кладбищу, находившемуся все же на отшибе. Никого совершенно не было здесь сейчас, было послеполуденное время буднего дня. Он слез с велосипеда и, оставив его у ограды, не приковав, пошел внутрь по аллеям, читая с некоторым непонятным волнением имена и фамилии вокруг.

Рябина, раскаленно-красная, светилась сквозь редкую зелень, огромная птица, чьи очертания в полете показались ему знакомыми, пронеслась почти бесшумно над ним, но все же он видел вокруг мир совершенно незнакомый, который ему, протирая глаза, приходилось сейчас словно бы творить заново каждый день.

Он дошел до самого дальнего угла кладбища, где начиналось как бы поле одинаковых могил с низкими одинаковыми полукруглыми наклоненными плитами. Он разобрал на одной из гранитных плит уже стершуюся надпись «Unknown soldier of CSA». Что это означает, он сразу не смог понять. Но знал, что никогда прежде таких надписей не встречал, не видел и не мог бы даже представить. Почему-то вначале ему вдруг почудилось, не память ли это о погибших индейцах, которые были изгнаны полностью из этих мест, где-то еще в середине девятнадцатого века, но тут же отверг эту странную мысль, хотя ощущение странности и некоторой нереальности оставалось. Он чувствовал словно бы слабый привкус этой странности на языке, привкус неведомой пряности или специи, которую нанесли на все поверхности всех блюд, и что бы ты ни попробовал, едва уловимый оттенок специального приготовления останется. Он почему-то связал это с незримым присутствием Iry, хотя она, забросив его сюда, совершенно, казалось бы, забыла о нем. Наконец, что-то стало проясняться: ведь «SA» – это почти наверняка означало «Соединенные Штаты». Что могла значить буква «C», он вначале никак не мог понять. Но повторив много раз про себя это сокращение и даже «C of States of America» он понял наконец: «Неизвестный солдат Конфедеративных Штатов Америки».

Больше он не мог ничего смотреть здесь, он вернулся ко входу и ушел, вначале даже забыв велосипед. Потом вернулся и, взяв его, как он сказал, под