Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

ей за то, что она привела меня сюда, где я стал учиться. И где я смог сам что-то начать писать, совершенно неожиданно для меня и для всех.

– Скажи, но неужели ты не был никому интересен, ты, единственный в своем роде лев, обретший человеческие черты? – спросил он льва.

– Опыты на мне внезапно прервались, – отвечал лев. – Финансирование закончилось, работы завершились, и я остался на обочине. Они не знали, что со мной делать. В клетку или в зоопарк я уже не хотел, а они все же – надо отдать им должное – не решились вернуть меня в прежнее звериное состояние. Да и не были уверены, что у них получится, ведь можно было убить меня ненароком, а они были отчасти гуманистами. Говорить обо мне публично они тоже не рисковали, – работы были секретные, – мог разразиться грандиозный скандал. Они предпочли отпустить меня с миром и в мир. Я пристроился к бродячим циркам, стал выступать перед детьми, на детских праздниках – где ты и видел меня тогда. Все так понимали, что во мне, то есть в шкуре льва, сидит артист, который настолько сжился со своей ролью, что не хочет оттуда вылезать. Что-то доказывать и рассказывать было бесполезно – никто мне не верил. Ведь в свое время, в далекие уже века существовали такие удивительные автоматы, которые были умнее людей и многих вводили – даже самых проницательных – в заблуждение. Но все же некоторые подозревали, что в глубине этого хитроумного автомата таится человек, и рано или поздно его там находили. Так же и про меня они думали, что где-то во мне спрятан человек, но распахивать мою львиную шкуру, как шубу, все же не решались. Только Mater поняла, кто я такой, и поверила мне. Она вывела меня за ручку из этой детской комнаты смеха, из прекрасного, обманчивого мира зеркал на открытую свободу.

Когда я тогда пытался обратить внимание на свое бедственное положение, я выстриг на ноге надпись «Prisoner of the USA» и посылал свои фотографии в ООН. Но меня заставили забрить это место и приказали прикусить мой львиный язык, потому что меня как человека-льва нет на свете.

Ira вернула мне язык и вывела на свет из темноты.

11

Продолжение рассказа льва

Лев пробормотал вдруг что-то вроде: «Ягне-агнец-смени свой гнев – праведный – я не гнев – но Ira-Mater и лев».

Он ничего не понял и переспросил, что лев имеет в виду. Лев ответил с некоторой важностью, что с тех пор, как он открыл в себе способности соединять слова нескончаемой цепью – писать стихи, – он произносит такие неразборчивые отрывки.

Лев пытался рассказать о своем нестройном и достаточно хаотичном образовании, хотя люди причастные к этому прилагали, по-видимому, большие усилия: «Немного я смог запомнить из того, что происходило со мной, когда мне подарили, вернее, вручили сознание. Знаю два типа, два образа обучения – тип перегонного куба и тип открытый, пришедший буквально из школы перипатетиков, – прогулки в открытом саду или лесу, что мне особенно нравится».

Лев стал рассказывать о тех, с кем ему довелось встретиться, прежде чем он добрался сюда. То были и кабинетные ученые, и те, кого носило из конца в конец света, и потерпевшие кораблекрушение в бурях житейского моря, и выброшенные на этот остаток суши. Он полагал, что его специально знакомили с ними со всеми, хотя все происходило словно бы невзначай, само собой. Наверное, это было их любопытство, совершенно понятное, – они думали, что ему, новичку в мире людей, такой опыт будет важен.

Некоторое время он общался и с бывшими гражданами и гражданками из России, и это ему помогло, он думал, не только в узнавании русского языка, но и для узнавания новых сторон жизни. Был среди них даже и один писатель, который давно уж замыслил грандиозный роман, но записывал пока только отдельные фразы или отрывки, которых, впрочем, как утверждал лев, накопилось много. Он помнил некоторые фрагменты наизусть – так, по-видимому, писатель обучал льва письму, внушая ему, по словам льва, понятие о каком-то эпическом равновесии фразы, о звуковой ощутимости предложения. Лев запомнил почему-то такую сентенцию, как он утверждал, дословно: «В наши больницы больной помимо своих болезней приносит – обязан приносить – часть домашнего гардероба, кухонную утварь и запас еды на неделю». Непонятно, собственно, из какого времени, из какой реальности был этот писательский опыт, но на подобных примерах лев осваивал стилистику. Писатель заразил его тягой к письму, так что лев вспоминал его с большой, можно сказать, с обильной благодарностью.

Лев учился многому понемногу, и у него было много – правда, непостоянных и случайных – учителей. Но все же ему было нелегко, потому что он один был такой ученик и товарищей у него не было. Эксперимент ведь, как ему говорили, удался до конца только с ним. Среди его учителей ему особенно полюбился один, историк, – а их перебывало за время его учебы несколько – довольно-таки молодой американец, профессор, который понял, как надо учить льва. Именно этого льва, который едва научился считать по-человечески до десяти, но оказался наделенным горячим и пылким воображением, поэтому картины истории его взволновали. Впрочем, справедливости ради, надо заметить, сам лев об этом, хотя и неохотно, говорил – поскольку данная область человеческого знания до поры была ему скучна – что он знал, конечно, что такое сто и даже тысяча – как же без таких скучных сведений понимать столетия и тысячелетия. Лев признался даже, что знает, что такое число «пи», и запомнил мнемонически одну магическую числовую формулу: «есть и пить, – добавить единицу, – получишь ноль», с трудом, но можно было все-таки догадаться, что речь идет о формуле Эйлера: «е» в степени «и»«пи» плюс один равно нулю.

Но как бы то ни было, лев погрузился, насколько мог, в события человеческой истории. Безусловно, в таком интересе сыграло свою роль то, что символическая фигура льва присутствует во многих людских событиях и на гербах и на полотнах знамен. Ричард Львиное Сердце и Святой Иероним со свои собеседником-львом были равно дороги ему.

И потом неожиданно – трудно сказать, сам ли он придумал, или друг его историк подсказал идею, – лев решил написать историю зверей.

Задача, как сразу стало понятно, предстала непомерно трудной и фантастической даже, потому что можно ли написать о чем-то, если нет письменных источников и рассказов очевидцев. Ни писания, ни предания в зверином мире не существовало, так что льву предстояло первому туда это внести, основываясь, конечно, лишь на ненадежных и пристрастных человеческих источниках.

Такая история, которую задумал лев,