Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

class="p1">Мужское начало подошло к своему окончанию (здесь она сознательно или невольно допустила нечто вроде каламбура). Ira сказала – с достаточной мрачностью, что ныне мужская культура способна только разрушать и угрожает самому существованию мира, ибо она себя исчерпала. Помочь может только женское, но понимаемое не как реваншизм за века принижения и не перенимающее в подражании мужские приемы. Должно явиться новое женское движение, – она даже использовала как синоним для этого слова «дуновение», – которое принесет нечто истинное всем и которое не стремится к вытеснению. То есть идея «женственности» не является плодом победившего феминизма, но некой общечеловеческой идеей, которая на время лишь принимает женовидные – как более важные сейчас – способы мышления и действия. При этом мужское, находящееся во фрустрации, – именно так она и сказала, – нуждается в помощи, чтобы сохранить настоящую твердость, а не истерическую агрессивность, свойственную сейчас мужскому началу. И здесь им тоже может помочь женщина. Она из глубины времен способна принести мужественность и твердость духа, присущие древним богиням-матерям самых разных стран и культур. Астарта, Афина, валькирия, – весь свой непримиримый и непреклонный дух могут через нынешнюю женщину вдохнуть в ослабевшего и отчаявшегося в духе своем мужчину.

Поэтому женское сейчас – дважды женское, но и дважды мужское, с мужчинами они способны предстать в таком сияющем двойном облике, невероятно мягком, но при том неведомом для мужчин – не в подражании им – древнем женским и одновременно стальном, та неизвестная прежде женская сила вернет миру твердость.

Здесь он стал впадать – от повторов ли или какой-то странной атмосферы в аудитории, – ему казалось, что здесь веяло тихо какими-то благовониями, – он стал впадать в какое-то подобие сна и стал пропускать некоторые фразы, а может быть, и целые периоды ее высказываний.

Внимание внезапно опять вернулось к нему, когда Ira заговорила о красоте и сиянии. Что было связано, по ее убеждению, с женским началом. Пусть оно было в эпоху мужской культуры выставлено напоказ – женская красота мужским взглядам – взглядам из невидимых мужских глаз, скрытых в темноте. Он слышал много, множество слов, которое, как некое струение, лилось из ее уст – в этот миг он потерял способность критически слушать, да и вообще понимать смыл ее речи. Так длилось долго, в середине он сумел запомнить лишь одно ее слово и отрывок фразы – помянула она неведомую ему Елену Девочкину – первую, как она утверждала, настоятельницу Новодевичьего. Процитировала она невнятно о ней: «Преподобная мати Елена, московская игуменья, всеизрядная учительница девственного чина, вождь ко спасению известна». И только в конце периода ее речи он отчетливо разобрал – как потом сказали ему, из малоизвестного византийского источника: «Богородица – златоблистательная опочивальня слова».

Ему казалось, что весь воздух в аудитории был не то чтобы несвежий, но наполнен каким-то едва уловимым туманом, который, как ему казалось, – может быть, только ему одному, – почти незримо клубился, и странный запах – тонкий и даже приятный – улавливался – это был, как он для себя потом определил, ностальгический запах – почти нечувствуемый дым, – дым далекого костра, далекого, как ему представилось не в пространстве, но во времени, – тот дым, что он слышал, когда шел от вечерней реки.

Дальше ему казалось, что он совсем не понимает ее речи, вернее, не слышит ее смысла, – еще вернее, на ощупь пробирается куда-то к основам речи, ловя лишь редкие отрывки, лишь блики, хотя временами они казались ему удивительными, но вместе с тем что-то чудилось в них кощунственно-комическое. Она говорила о красоте и сиянии и о мощи женской красоты. Он улавливал лишь некоторые образы, о которых она вещала. Очнулся он и вздрогнул на миг, когда услышал что-то знакомое: Ira произнесла «Лозунг «Piante leone» выражал идею венецианской победоносности и значил «Водрузительница льва» – на знамени – что означало «Венеция завоевательница»». Тут он припомнил, что из этого латино-итальянского лозунга родилось слово «панталоне», и невольно повернулся ко льву, затаившемуся рядом. Лев слушал, полуприкрыв глаза и слегка высунув язык – видно было, что речь его захватила, но все же дышать ему было нелегко, и лев был тоже в полудреме, как и он. Он подумал о том, каким невольным и жалобным иронизмом были пронизаны эти полосатые львиные штаны-панталоны.

Вдруг он понял и услышал в устах и словах Iry что-то несомненно и, как он произнес про себя, неминуемо знакомое. Тут он услышал странный звук, похожий на хрип, в их ряду, и понял, что это тихий храп, – кто-то из студентов, по-видимому, заснул на минуту. Он повернулся ко льву, и видимо своим движением нарушил покой целого ряда, и храп прервался. Он обратился ко льву со словами, но лев не разобрал их. Тогда он нарисовал в воздухе пальцем «Consonantia et claritas» – то, что год назад он провозгласил с кафедры, сам не понимая, о чем будет говорить – «Пропорция и сияние». И лев понял и спросил: «Mater читает по твоему конспекту?» И он ответил: «Да».

Редкая вспышка, дошедшая светом до самого верха аудитории, вдруг сделала явственной первое слово круговой надписи, и он разобрал, словно на гранитной плите, под углом зрения «ALMA». Далекий альпийский клекочущий, как горный источник, голос донесся несомненно и тихо: «На склоне Альмы светлый луч…», или, может быть, «луг»? Дальше в этой песне, знаки и ноты из которой он различил и различал, было «где ждет мой Ганс, мой верный друг» – значит, все-таки на склоне горы был луг.

В полутемноте по кругу он разобрал и следующее слово, которое, вероятно, по созвучию сложилось с первым: «ALMA MALER». Почти рифма, подумал он, и явственно увидел картину с названием, хорошо ему знакомым – «Невеста ветра». Вряд ли он мог бы его выдумать. Ему показалось даже, что он видел подпись художника в правом нижнем углу – нечто вроде, да нет, несомненно, «OK». Тут он стал думать, и все отчетливей, что таинственная Альма Малер (да кто она?) была замужем за художником OK? Но Малер была истиной, и истинным именем, так что музыка явилась так же услужливо. Да, сквозь наваждение он вспомнил, кто была та настоящая женщина и подлинная муза мужской музыки, живописи, архитектуры и литературы.

Но он понял все же, что это было наваждение и, повернув голову, сумел прочесть третье слово, мерцавшее темным чешуйчатым золотом у него за затылком, и тогда все три слова сложились в безошибочное «ALMA MATER STUDIORUM». Древний университетский лозунг, который, ему казалось, был единственный и принадлежал первому университету, но вот он и здесь.

По мере того как Ira все больше и все дальше говорила, карабкаясь в какие-то, быть может, только ей зримые