Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

не видел ее такой, и представить не мог. Она почти кричала и бессвязно все упрекала во всем происшедшем какого-то Мориса. Если бы не лев справа, а он слева, она наверное бы просто упала. Стройная, сейчас она была как сломленная мачта. Несколько испуганных юных, почти детских лиц мелькнуло за матовыми стенами.

Вдруг двойные двери, мимо которых они проходили, распахнулись, и они увидели за ними множество студентов, которые подались вперед, но остановились, ожидая, наверное, что Ira выйдет к ним, но вышел к ним лев и затворил за собой створки двери. И все услышали его нарастающий голос и затем настоящий львиный рык.

Шли они дальше, и пытался он неуклюже утешить ее и сказать, что все что было – просто студенческий капустник, переросший свои размеры. Что пародия только подтверждает то, на что и против чего она вроде бы направлена. Он даже произнес не совсем к месту нечто – так ему показалось – напоминающее афоризм: «Тяжесть жизни и легкость бытия». Но был – он чувствовал – неубедителен, – лев, вновь присоединившийся к ним, молчал, Ira, правда уже тише, продолжала рыдать.

Вдруг лев, не произнесший во время представления и потом почти ни слова, произнес: «Несколько капель чудодейственного алкоголя, – то, что нужно… у нас же есть там… в нашей конуре… виски и еще что-то…»

– Ты можешь пойти и сказать устроителям банкета, что Ira больна, – обратился он ко льву, чуть не произнеся «сказалась больной», – что она сожалеет и все такое?

– Слушаюсь и повинуюсь, – произнес лев без улыбки, – хотя, думаю, они теперь просто разбегутся, меня завидев, – и как-то бесшумно отдалился от них и почти грациозно, на задних лапах, – а он сказал бы «на цыпочках» – скрылся в боковую дверь коридора.

Хотел он пойти вместе с ней в гостиницу, но она указала ему куда-то вдаль коридора, и они через переходы вошли в какую-то боковую пристройку, что было, вероятно, местом, где она здесь в основном пребывала. В ее комнате, куда они добрели, в «келье», как он назвал почему-то сразу эту комнату, вероятно, из-за узких окон и высоты помещения, комнаты, терявшейся где-то в темноватой высоте, она просто без сил опустилась на диван и указала ему на встроенный в стене маленький холодильник. Он оттуда извлек и смешал в чашке вместе виски и водку – для «чудодейственности», по словам льва, наверное – и дал ей выпить. Ire почти сразу стало лучше. Она полуприлегла на кушетку в комнате, и он подложил ей подушку под локоть. Печально смотрела она на него и молчала.

Он молчал тоже и все же попробовал что-то сказать, хотя не был уверен, что она вообще ответит:

– Мы так давно не говорили с тобой…

Она молчала и лишь смотрела на него из полутени, а свет колпаком от лампы падал в сторону. Чувствуя, что произносит слова невпопад, он все же пытался продолжать:

– Зачем ты согласилась участвовать в сегодняшнем действе?

– Я ни о чем не знала, – тихо ответила она, – у меня было слишком много дел… Я почти не готовилась.

– Но это же было обставлено, как твоя тронная речь…

Она молчала. Чувствуя, что говорит не совсем то, но все же не пытаясь оправдываться, он произнес с твердостью:

– Тебе не надо было сегодня здесь вообще появляться.

– Но я не принадлежу уже себе во всем.

– Ты могла переждать, сказаться нездоровой…

– Я не могу тратить время на ухищрения…

– Но ты должна быть дипломатом… тут ты выпустила вожжи…

– Ты мало знаешь обо всем этом… и обо мне сегодняшней… меня ввел в заблуждение… обманул… мой помощник Морис…

– Ты не можешь все контролировать, я понимаю, но ты и в своей речи нарушила какое-то равновесие… ты что-то нарушила… не знаю точно, что… и все стронулось… и дальше покатилось, нарастая…

– Перешла от слов к делу… этого боятся… даже в мыслях…

– Но в реальности получилось, что ты перешла от софийности к софистике…

– Мне не нравится, что ты играешь словами… Как наш один бывший знакомый… хотя что-то здесь есть все же. Быть чем-то между всеми известными силами, собирая их к себе, собирая все стремления, именно женщина должна была совершить это сейчас… я для меня такую давно пройденную и очевидную вещь хотела сказать…

– Ты такая же несгибаемая… твердая, как твоя стальная тетка из Аргентины.

– Нет, я хотела тебя натолкнуть, подтолкнуть, наоборот, к мягкости, проницаемости… я поняла, что ты ищешь повторения… ты хочешь быть снова юным… но при этом не теряя своей… найденной уже зрелости… повторение… вот что в тебе меня привлекло…. И влекло тогда… раз ты способен стать тем, кем ты был, но и новым… Значит ты юн, ты мал и свеж… ты спускаешься по ступеням к своему младенчеству… ты слышишь шепчущие материнские губы, которые обучали тебя первым слогам… ты – повторение… но вечно новое… светлое… и зеленое… мне казалось, что ты понял это мое…

– Ты повторяешься…

– Опять играешь словами…

– Нет, но что повторять… хотя я сам, как завороженный, так и делал… повторять… значит нового ничего нет? Или только припоминание?

– Ты ничего не понимаешь… ты ничего не понял в этом мире… пока… Но я тебя ждала…

– Ты хотела, чтобы я был… как бы это сказать… транслятор? Диктор? Говорит «Радио пифии»?

– Ты не понимаешь… хотя, может, это и хорошо… и поможет делу…

– Да какому делу? Ты хочешь, чтобы я тебе помогал припоминать? Вспоминать?

– Женщина, рождая, припоминает… Мужчина, создавая… как бы создавая, является лишь акушером.

– Но что тебе нужно? Ограниченная монархия? Ограниченный матриархат?

– Разве власть… разве она так важна… важно, чтобы ты понял… нет, просто пришел к этому: я рождаю тебя, именно я рождаю тебя в себе… и ты становишься иным вовне…

– Ничего я не понимаю… или только смутно…

– Ничего не надо мыслить… просто очутись во времени… ты видишь, такой же декабрь… и лекция… неуспешная… но только не твоя, но моя…

– Да, все так же, но только у нас теперь есть лев.

Чувствовал он, что она устала говорить. Лицо ее перестало быть напряженным и стало тихим. И внезапно для себя самого он приблизил свое лицо к ее.

18

Бриз ее дыхания у себя над плечом, и ее сон, и он сам без сна – и только умиротворенное и печальное зрение изнутри тела, словно бы лишенного оболочки, – зрения, восходящего вверх к темной высоте, где светился лишь в ночном свете разбитый витраж, и, кажется, оттуда тоже доносилось легкое и печальное теплое дуновение. Темный и бледный осколок стекла