Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

приплел и Materia Prima Аристотеля. Вспомнил он и Ма́три индийскую – божество матери, являющее это восточное двойственное дыхание природы – и созидательницы, и губительницы. Все они, пусть и созидательницы, наделенные немыслимой властью, требовали поклонения, но сейчас, наверное, надо было извлечь для всех не их власть без обсуждения, но приверженность земле и жизни – того, что дает идеальный путь – именно сейчас – захватывая, – нет, перенимая и принимая правление у ослабевших и жестоких мужчин.

Но добрая богиня – Bona Dea – все же наставляла и его в его сомнениях и страхе потерять себя через испытание учительством – материнское – лишь связующее – звено не исчезнет, если оно зазвенит, зазвучит среди других, повторенное и во встречном контрапункте, где есть прирастание, но убыли почти нет или не будет.

Ira сказала:

– Женщина, рождая, приносит в этот мир другого. Дитя – это ее продолжение, но ребенок – он и совсем другой, неизвестный. Она порог иной, неизведанной в мире души. Я тебе благодарна, что ты заронил в меня слово. Но потом я тебя опередила. В этом мое, именно мое было предназначение: вырастить в себе слово и внести его в мир.

– Не слишком ли ты самоуверенна… разве тебе это удалось?

Она шевельнулась в темноте, и он увидел контур ее лица.

Она тихо произнесла:

– Ты настиг меня, но не догнал.

Ira произнесла в почти непроницаемой темноте:

– Ты решил путешествовать, решился… по времени своей жизни, чтобы узнать себя… узнать себя, которого ты уже не узнавал… но без пространства… без странствия в пространстве… без другого… ты никогда не найдешь и не узнаешь себя.

Он сказал:

– Сказав «а», надо говорить «б», а я считаю: надо еще раз сказать «а».

– Да, но если ты не скажешь и другое, не увидишь другого, не произнесешь его, то ты не узнаешь и это «а», тебе не с чем будет сравнивать.

– Мы пустились с тобой в какие-то абстракции, причем в полнейшей темноте, я вот до сих пор не могу поверить, что рядом со мной действительно ты… Мне не хотелось бы, чтобы эта ночь с тобою кончалась… вернее, хотелось бы, чтобы она не кончалась…

– Ты усни, и все пройдет…

– Я не хочу, чтобы я засыпал…

– Ты совсем как ребенок… «не хочу, чтобы все вокруг было не так, как я хочу»…

– Ребенок чувствует, что он все может.

– Потому что он самый слабый, – и она прикрыла, смеясь, его веки. – Спи, хотя знаю, что не заснешь…

Он открыл, улыбаясь, глаза и сказал почему-то:

– Знаешь, я только сейчас перестал тебя бояться… это нельзя было назвать страхом, но я словно бы не знал тебя, а теперь знаю… и поэтому не боюсь.

Он хотел заснуть с открытыми глазами, но незаметно смежил веки и увидел внутренними глазами удивительно яркие образы, сменявшие друг друга, – что-то было правдой из произошедшего с ним, а что-то чудесным преддверием сна, но что, он не знал… ему казалось даже, что он способен управлять этим сном, сознание его жило рядом с сонмом картин, которые появлялись как будто бы вблизи него. Вот он в каком-то городе, – был ли он там в реальности, он не помнил – вечерний город с темными зданиями и необычайно ярким солнцем, которого он почему-то почти пугался, когда он выходил из-за тени зданий – низкое закатное и огромное солнце… и он в поисках Iry, но какое-то невероятно радостное чувство охватывало его – оно было совсем не таким, каким было, возможно, в реальности, и была ли вообще та реальность, да и что это такое… он был сейчас в поиске, он искал ее, зная, что обязательно найдет, но ему надо было обязательно к назначенному ей сроку отыскать площадь, где она назначила ему свидание, – но город был ему неизвестен, хотя он вобрал, собрал в себе все вечерние города, в которых он побывал и в которых не был – «Радостный город», вдруг появилось само собою название, всплыло, как титр, и он его смог прочитать – название места, – то было имя города, которое существовало и отдельно от этого места и все же несомненно ему принадлежало. У него в руках была карта, необычайно отчетливая, но с названиями на незнакомом языке. Но ему казалось, что он язык понимал, во всяком случае, мог прочесть названия улиц, и почему-то шел не в том направлении, которое вело бы к площади, о которой сказала Ira и где она его ждала – но он знал, что только до определенного часа – он двигался, так он думал, в правильном направлении, но названия улиц на стенах домов не совпадали с теми, что он видел на карте. В отчаянии – хотя всеохватывающее чувство радости не проходило – он было внутри – а отчаяние рядом – он вгляделся в карту и увидел, что на той площади стоит театр, названный женским именем, но которое он не мог произнести или выговорить сейчас. На проспекте с огромным бульваром посредине, с множеством хотя и редких, но обильных машин не было видно людей, не было ни одного человека, хотя был еще не поздний вечер и закатное солнце заливало все светлым светом.

19

За дверьми утром он льва не обнаружил. Пошел он по светлому коридору к выходу, свернул за поворот и увидел впереди согбенную сидящую фигуру. Лев перенес зачем-то легкий столик и стул из кафе и сидел у выхода, почти на самом пороге. Подперев по-человечески подбородок лапой и глядя без движения в зеленый пейзаж вокруг.

Лев за столом не казался таким огромным, и он положил ему руку на плечо, почти по-отечески, вместе со львом глядя в линии неуловимого светлого пейзажа и контуры гор, но лев качнул плечом, сбрасывая как бы руку его с плеча, показывая, наверное, что не склонен сейчас к сантиментам, а скорее к какой-то утренней туманной рассеянной мысли.

Они вместе вышли в этот сад, где росли низкорослые мандариновые деревья, и после тихого утреннего дождя воздух был туманный. Он видел, что лев хочет что-то произнести и не может. Стояли они совсем рядом с деревом, на котором у их лиц висели зеленые еще плоды с невысохшими каплями дождя на поверхности их кожи.

– Не думай, что ты уже не с нами, – сказал он.

Лев ничего не сказал. Лев хотел что-то произнести, но словно бы давал понять, что любое сказанное им слово может быть истолковано не так или не в его пользу. Но он пытался дать понять льву, что изменилось и не изменилось после ночи. Что лев сейчас, может быть, главное для