Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

эти движения под диковатую, но едва слышимую музыку сопровождали строчку, которая, несмотря на все искажения – сознательные и неосознанные – звучала все сильнее в ушах, повторяясь, как прибой: «Жил старик со своею старухой у самого синего моря». Фигуры студентов закачались на наклонных алюминиевых стержнях, словно вымпелы или матросы на мачтах. Он взглянул, скосив глаза, не повернув головы, на Iru – ее лицо было совершенно неподвижно и скульптурно, но глаза – ему хотелось сказать «очи» – были распахнуты и устремлены, хотя и вниз, но будто бы поверх видимого действа.

Он изумился, конечно, заслышав сквозь американский акцент пушкинские строки, но делать было нечего, приходилось погружаться дальше в это действо о рыбаке и рыбке. Не понимал он и не предполагал, каким образом появится золотая рыбка – много можно было делать предположений, и тревожное ожидание смущало его.

Вот студенты-артисты на дне аудитории, на сцене сплели над головами руки, сверху набросали алюминиевых жердей – получилось, прорисовалось нечто вроде шалаша, напоминающего отдаленно индейский вигвам – наверное, – подумал он, – изображающего ветхую землянку. Появились неприметно вначале и главные герои, студентка-красавица, грубо закамуфлированная косметикой под старуху, и студент с накладной бородой. Внесли откуда-то пластмассовый поддон, усадили туда старика и старуху и заколыхали их на руках, по-видимому, на волнах сине-моря. Гигантский этот поддон, как можно было догадаться, означал то разбитое корыто, с которого все начиналось и которое служило здесь не столько для стирки, сколько для охоты на рыбку.

Потом появилось неясное, но светлое сияние, идущее снизу, – пол аудитории раздвинулся словно бы и стал прозрачным – цвета моря, и там стала проступать какая-то поверхность, переливаясь золотистой чешуей. Рыбы золотой самой по себе и не было – старик протянул руки, понукаемый старухой, над водами – и прозрачная, едва блеснувшая сеть охватила это сияние. Скорее, это был помысел, сон мечты, пытающейся что-то в мире охватить и понять, – они со старухой на утлом корыте парили над морем, над миром, и пытались уловить то, что ускользало. И потом явился голос, шедший из глубины моря: некий нечеловеческий голос, словно бы потусторонний сигнал, но облаченный в человеческие сильно искаженные слова. И вот по первому старухиному кивку головы вырвался золотистый фонтан, и она была уже в его брызгах и, омолодившаяся, сбросив часть грима, сошла с борта корыта и начала свое возвышение.

Напрасно старик, так и оставшийся со своей бородой, взывал к ней и гонялся за бывшей старухой на своем корыте по бурному морю – она переходила все в более высокие слои аудитории, окруженная свитой, – изредка посылала ему сигналы по стилизованному сотовому телефону – ему в его корыто тоже был сброшен какой-то жалкий подвид – и в разрастающихся постройках, которые вздымались все выше, – был виден все же идущий из глуби золотой свет, в который временами она вглядывалась и влеклась, но занятая своими планами и делами – препоручала все секретарские дела безвольному в своей покорности и влечению к ней старику.

Наконец ее терпение лопнуло, и здесь ее громкий фальцет перерос весь гул морской: «Не хочу быть боярыней-царицей, а хочу быть папою римской». И вот старик на своем корыте поднимается вслед за ней по волнам – его несли уже множество молодых рук – но старуха, ставшая к этому моменту немыслимо-писаной красавицей, возвеличивается и поднимается еще выше, и вот она оказалось на трибуне рядом почти с тем рядом, в котором сидели они трое в полутьме.

И отчетливый молодой голос с глубоким каким-то акцентом стал декламировать:

Перед ним монастырь латынский –

На стенах монахи

Поют латынскую обедню

Перед ним вавилонская башня.

На самой верхней на верхушке

Сидит его старая старуха,

На старухе сорочинская шапка,

На шапке венец латынский,

На венце тонкая спица,

На спице Строфилус-птица.

– Да это же чистый Пушкин, – прошептал удивленно, открывая Америку, лев.

И вот над старухиной головой не митра, но башня, уходящая ввысь, а на башне – спица, а на спице птица Строфилус. И вот старуха с балкона обращается к миру и городу, странно, как фарфоровая кукла, заторможенно подергиваясь, и вместе с тем механически-грозно поворачивалась вокруг своей оси и, случайно или нет, остановилась прямо против их ряда и остекленевшими, некогда прекрасными очами уставилась в глаза Iry. Дальше шла нечленораздельная речь, состоящая из выкриков и истерических – хотя нельзя не отметить, что музыкально оформленных – стенаний, среди которых можно было лишь разобрать несколько слов о всемирном счастье и власти. И вмиг померкло золотое сияние, и словно при землетрясении – вздрог реальный прошел по аудитории-театру – все стало качаться, рушиться – опрокинулась навзничь птица-строфилус, и шпиль, сиявший столь нестерпимо, померк, разломился и стал падать туда, в глубину уже темного и шумящего оскорбленно моря, и все гирлянды алюминиевых стяжей и молодых рук, поддерживающих все это, куда-то исчезли, и в окончательной темноте можно было разглядеть на страшной морской глубине, словно в перевернутую подзорную трубу, малую точку лодки-корыта, на которой едва были различимы согбенные фигурки старика и старухи. Все это закрыло море и морской тихий и постепенно нарастающий прибой, который как-то сам собой перерос в шум аплодисментов всей аудитории.

Шквал этих аплодисментов нарастал, и только сейчас в полутьме белого зала-аудитории он решился взглянуть вправо, где сидела Ira. Он увидел ее словно изваянные застывшие руки, и, когда поднял глаза – полузакрытые в страдании глаза и неподвижное лицо, на щеке которого застыла стеариновая слеза.

17

Шквал аплодисментов не утихал. Многие лица снизу поворачивались в их сторону. Очи и очки сверкали в постепенно разгоравшемся искусственном свете. Понятно было, что все взоры были обращены к Ire. Легкий свист поднялся и уже не утихал, было неясно – одобрения или осуждения. И тут он увидел, что Ira медленно поднялась со скамьи. «Хоть часть бы таких оваций после лекции», – пробормотал лев. Ira была совершенно спокойна, и он подумал, что это спокойствие статуи. Вдруг ему показалось, что она покачнулась.

И действительно, левая рука ее дернулась, и она оперлась на нее. Она перевела впервые на него взгляд. И он увидел в нем словно бы просьбу. И подтолкнул льва, и они молча и осторожно взяли Iru под руки и тихо повели ее через расступившиеся ряды зрителей к выходу – к верхнему выходу из аудитории, который открывался в прозрачном и светлом фонаре-куполе, откуда можно было попасть на внутреннюю особую лестницу. Двери за ними затворились. Предполагался торжественный ужин, но было не до него.

Только вышли они в длинный и далекий коридор, Ira разрыдалась. Никогда он