Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

выси, он чувствовал, что впадает в неизвестный и вместе с тем все же знакомый род забвения. Этому способствовали и редкие фотографические вспышки, которые равномерно и нежно даже перемигивались внизу, в котловине аудитории. А они со львом были словно бы на горе. Но несколько раз он выходил из блаженного, и, однако, несколько болезненного состояния. И опять осветилась при вспышке – он знал – кольцевая золоченая надпись сзади – в полуротонде огромной аудитории, внутри которой они были. И тихо, но несомненно он словно бы оказался в той белой аудитории, где сам тогда читал лекцию, и где золотые изречения опоясывали верхний круг белой аудитории. Несмотря на какую-то, казавшуюся ему белесой, полумглу, явственно всем зрением – ему казалось, что кольцевым зрением – он читал эту мерцавшую и слегка осыпавшуюся золотом надпись, и почудилось ему, что круговая эта надпись, словно обручем, тихо сдавила ему голову, и что он в какой-то матросской детской бескозырке, но слова написаны не извне по ленте, которую видят все, но по внутренней стороне, видимой лишь ему одному. Он почувствовал давящую боль от этого мягкого обруча и хотел его разорвать изнутри головы, понял, что не может, но потом понял, что смог, но тут он потерял сознание.

Очнулся он, как ему показалось, скоро – проснулся от легкого дуновения, от свежего воздуха, который проходил над его лицом в закрытой и замкнутой аудитории. Он открыл глаза – это лев тихонько дул ему в лицо и смотрел на него тревожно и ласково, а лекция, наверное, подходила к концу, слабо шумя, как река, внизу, под горой белой аудитории. Некое умиротворение он почувствовал и видел глаза зверя, мирно смотревшего на него, во взгляде льва было что-то такое отрешенное и успокаивающее, что он впал в настоящую сладостную дремоту на плече льва.

15

Когда он очнулся, и фимиам вокруг – так он его назвал – почти весь был развеян, он увидел лицо льва над своим лицом.

– Аплодисментов не было, – произнес лев скорбно.

– Ira сама не хотела этого?

– Нет, так получилось.

– Все были настолько потрясены?

– Даже слишком.

– Где же она?

– Ушла с делегациями.

Он увидел, что в аудитории еще сохраняются редкие головы слушателей, окна кое-где раскрыты, и стало необыкновенно ясно в воздухе. Он видел, что кафедра внизу опустела. Лев тоже смотрел туда. Он видел сейчас профиль льва, который, наверное, как сиделка, терпеливо сидел рядом с ним и ждал его пробуждения. Он спросил льва:

– Но какая-то реакция все же была?

– Некоторое шевеление-шелестение, перерастающее в ропот, все же было несколько хлопков, но их не поддержали и не дали перерасти им даже в подобие овации.

– То есть аудитория повела себя как животное, которое как-то реагирует на происходящее, сама не знает, почему, но инстинктивно точно?

– Истинно.

Тут он заметил, что лев держит перед собой, положив на крышку аудиторской парты, листок и нервно его разглаживает незаметно.

– Что это? – спросил он льва.

– Одно из твоих жизнеописаний. В стихах. Из того, что ты мне рассказывал о своих путешествиях. И мимолетных встречах с Mater. Остальное я довоображал.

Он взял листок из львиной лапы и прочел:

GreenLondon

(verses written by Leo, the poet)

«Green is a cuplike hollow of the down»

A. Tennyson. «Enoch Arden»

«I waited for the train at Coventry»

A. Tennyson. «Godiva»

Remember non-boring gardens of London

Green-park

and Hayd-gardens

without parking for the soul

China ceremony of violence of love in London

painting of green – green parking – in bed and in bad

despair of the ravening ravings

you are – GreenLand of GreenLondon

Forgive me, Lenore, o, my boring soul!

and save in lost, o

erroneous eros

Poor uncle Fred

he smoked in bed

breath of the breeze to breed

I rendered Diana and Pan in the

Green

(you remember, Godiva)

Greenland of London

Больше всего его поразило, что стихи были написаны по-английски – с явными грамматическими вывихами – хотя можно было объяснить это экспрессивностью стиля, но и также неумелым владением языком, русский лев знал – что и пытался уже объяснить, – несомненно лучше.

– Почему по-английски? – спросил он льва.

– Потому что действие происходит в Англии.

– Понятно.

Все же самое главное, что он почерпнул из львиного опуса-опыта, что лев использует все возможности для восполнения знания человеческой жизни, и любой, даже смутный рассказ, преувеличивая, пытается превратить в стихи. Понятно также было, что лев доставал и читал том Теннисона с золотым обрезом с полки библиотеки.

Стало понятным ему через некоторое время, откуда появился «бедный дядя Фред» – безусловно, лев, сгребая своей лапой, все что попадалось ему на глаза, захватил и пепельницу на столике в студенческой столовой, когда они сидели под деревьями – там на керамическом блюдце улыбался череп дяди Фреда, неосторожно курившего в постели.

Но он был удивлен, когда лев достал еще один листок, на этот раз очень мелко исписанный, и подтолкнул к нему по деревянной крышке студенческой парты. Он прочел:

От Софии к Афине, – путь имени

(стихи, сочиненные львом-поэтом

по мотивам рассказов о путешествиях)

Бросился ты от Софии к Афинам

Вослед за быстроглазой, – в

бесполезной за богиней погоней

Но поздно – в кризис подземное забастовало метро,

Казалось бы от болгарской Софьи до столицы

другой, что на нынешнем языке

зовется Αθηυα рукою подать, туда,

понимаю, немного миль,

но автобусы замершие разбросали

гирлянды свои по холмам

понял ты, что лишь на кобыле доедешь

не минуя все городов имена

для нее для тебя дорогие

Статуи здесь – все бегуны об одной ноге,

Фигуры – без одной головы

Черствый хлеб приграничной земли

миновал, бросив им

несколько древних стертых монеток евро

Понимаю, ты впервые имена эти увидел,

Не поверив своим и чужим глазам

как созвездья, на теле – на карте

на мужском обнаженном торсе тату

Метнулся по карте, но по-видимому не туда

не тот это город, не та она «мета та