Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

За прозрачное полотно воды Ira зашла и оглянулась, вода спадала вниз, как сплошная пелена, лишь веяло свежестью от гибкой и широкой стены воды. Ira стояла у скалы за водопадом. Он видел ее лицо, и при этом казалось, что и его лицо отражается, как во влажном зеркале, в тонкой ниспадающей стене воды.

Ira стала говорить ему и льву, и голос ее изменился по сравнению с тем, что он слышал всегда. Она говорила о том, что если им кажется, что все вернулось в прежнее состояние, что и год назад, то правы они лишь частично. Тут ему подумалось, что она оправдывает свой неуспех создания Универсума-Тета. «Вы правы лишь частично, – повторила она, – вся наша жизнь – повторение – каждый миг мы воспроизводим и, значит, возвращаем себя – даже на физическом уровне – без этого жизнь невозможна».

Лев что-то пробормотал, и он подумал, что лев не очень доволен начавшейся проповедью, – лев пытался напомнить о «кругах своих» и все такое, но бесполезно было шептать или кричать, звуки, очевидно, в ту сторону, сквозь стену, не доходили до Iry. Но он все же успел прошептать льву, чтобы он пока не прерывал ее, ведь она считает себя отчасти самой Премудростью и поэтому выше и умнее всех печальных, хотя и справедливых, афоризмов. Но лев был не очень спокоен. Между тем Ira, словно бы не замечая их шевеления по эту сторону прозрачной стены, продолжала речь.

Она говорила о том, что мы входим дважды и трижды, и четырежды в одну и ту же реку, которая есть жизнь каждого. Но тождество – лишь идеальность, потому что всегда происходят малые изменения, и они плодотворны – без них невозможны новые знания, но они и разрушительны, – они приводят, способны приводить к деградации и смерти. Но здесь нет неизбежности и неотвратимости, ведь разрушительные отклонения – следствия греха – и материального, и самой мысли. Если мы поймем, как, повторяя себя, обновляться, но истинно, следуя устремлению к высшему, мы преодолеем такие разрушительные отклонения заблуждения.

Лев тут пробормотал тихо, но отчетливо:

– Ну, о грехах ей лучше было бы не упоминать… кому-то говорить… но уж не ей, точно…

Он, слушавший Iru завороженно, оторвался от слушания и прошептал льву:

– Кто без греха, пусть бросит первый камень…

– Я без греха, – так же тихо произнес лев.

– Ты? Да покинув райский мир зверей, ты перебрался в людской мир… чудовищный… где все грешны.

– Не хочу обратно, – глухо и замирающим голосом проговорил лев.

Ira, почувствовав, что они стали перешептываться, на секунду прервала речь, но потом продолжала говорить сквозь стену водопада:

– Но невозможно истинно повторяться – в высшее, а в материальном – в мир – и здесь материя – не враг – она становится порождающей, становится формой. Однако для раскрытия в других, в другого, другое – надо пройти путь движения во множественность – это путь Эроса – собирания из множественности. Но где же ее обрести, как не в мире, не идя по ми́ру и даже по́ миру, не открываясь Матери-материи-Земле…

Он, слушая все так же завороженно, ощутил внезапный иронический укол – голос незабвенного Переулкова вдруг вмешался и спросил: «по́ миру – это что же, «помирать» или «помирить»»? Ira, словно почувствовав, сказала:

– Пере-мирие, при-мирение – вот, пусть временный, союз с высшим началом, не умирать – хотя бы на мгновенье, но миг надо повторять.

Лев временами слушал тихо, но все же что-то бурчал временами. Лев произнес:

– А короче никак нельзя?

Получилось грубо, и он думал, что Ira разгневается, но вдруг она засмеялась, прервала свою речь и вышла к ним от скалы.

Она прошла сквозь стену водопада и, омытая водою, предстала перед ними. Он удивился, что она не порезалась об эту воду, которая падала тонкой летящей стеной, прозрачной и без разрыва сверху. Но тут он увидел, что вода перестала спадать непроницаемой гладкой, как бы стеклянной стеною и разбилась на струи, на косы воды, которые стали радужными, брызги летели к ним, и водяная пыль покрыла их лица.

Ira вышла из-за завесы воды, разом разбившуюся на водяные капли, в руке у ней сверкнул кристалл, и он не сразу понял, что это осколок горного хрусталя.

Лев, который демонстрировал всячески, что утомлен Irinoi проповедью, да и на самом деле он, видимо, очень устал от невыносимо долгого подъема в гору, вдруг совсем по-детски и несвойственным ему тоном промолвил:

– Дай поиграть.

Ему показалось, что лев сейчас завиляет хвостом, чего и представить нельзя было, но львиный хвост тяжело и устало лежал на влажном и мшистом камне. И Ira протянула сверкающий хрусталь в протянутую лапу. Лев не поверил своей радости и долго любовался на сверкающий гранями, но довольно гладкий осколок, и потом поднес его к глазам, чтобы взглянуть на солнце, проглядывавшее все же сквозь высокие и густые ветви деревьев.

– Осторожно, – сказала Ira, – это ведь линза, – ты можешь обжечь глаза.

Лев не послушался, но, хотя смутное солнце только угадывалось сквозь листья вверху, почувствовал боль в глазах, стал тереть их свободной лапой, потом смочил водой из водопада, и вновь поднес кристалл к глазам, и стал смотреть уже вниз в долину, которая была скрыта от них стволами деревьев и лианами, и все же на глубине виделось то плоскогорье, от которого они поднялись наверх.

– Там что-то шевелится, – растерянно и опять словно бы по-детски произнес лев.

Он тоже взглянул в эту часть кристалла, выгнутую, как линза, но ничего не увидел. Но Ira, только на мгновение заглянувши туда, сказала серьезным голосом:

– Попробую дать вам получше прибор для зрения.

И она подошла к водопаду и протянула к нему обе ладони. В это время лев успел что-то почти испуганно прошептать, но он разобрал только: «шэн, шестая гексаграмма, мы ведь идем, поднимаемся на юг».

Ira отошла от водопада, и они увидели, что в руках у нее прозрачный шар – это была вода, но Ira каким-то образом удерживала его на ладонях так, что он не разделялся на части – это была цельная и прозрачная вода. Она взглянула сквозь шар в долину. Он тоже попробовал, но ничего не увидел, лишь по поверхности скользили отражения легких облаков, иногда похожие на лица. Лев взглянул в шар и произнес восторженно – за то время, что они были здесь, он сменил несколько интонаций и не был похож на себя прежнего, он напоминал какого-то ребенка-переростка, попавшего в мир взрослых:

– Это же потешное войско.

Он тоже взглянул внимательно, и долго смотрел вслед за львом почти до боли в глазах, и вдруг стал различать в самой