Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

глубине долины какое-то едва уловимое движение, мелкое и пестрое мельтешение. Но все это роилось и создавало ощущение мелькания почти невидимых молекул, смотреть на которые глаз не создан.

Ira тоже вглядывалась и, возможно, различала что-то отчетливей, но все же, встряхнув головой, полностью доверила только льву смотреть в прозрачную линзу, сквозь которую обозревалась долина.

Лев же смотрел туда все с большим вниманием, лицо его неуловимо менялось, и глаза двигались быстро, как движутся глазные яблоки под веками у спящего, только глаза его были открыты. Ira и он тоже вглядывались в этот шар, но им сейчас на расстоянии от шара почти совсем ничего не было видно, но казалось, что шар стал испускать свет.

Лицо льва, внешне некрасивое, озарилось, по нему проходили свет и огонь, и им казалось, что они видят отражения в львиных глазах того, что тот видел в прозрачном шаре.

– Они движутся из будущего в прошлое, – произнес лев.

Он хотел спросить льва: «Там что, указатели есть», но не стал, и даже не стал уточнять, о ком идет речь, – лев бы не ответил.

– Они движутся в разные стороны, – удивленно произнес опять лев. И они видели какое-то огненное мелькание в белках его глаз, и им казалось, что они все же понимают, что лев видит там, – он хотел им сказать, но не мог выразить, о каком-то переселении народов, то, как он его видел – «во времени» и при этом «в разных направлениях».

Он и она тоже вглядывались, но было понятно, что только лев видит что-то по-настоящему – и настолько захватывающее, что не может говорить, наконец, они стали смотреть только на льва.

Лев оторвался от линзы водяного шара и смотрел куда-то поверх:

– Описать это невозможно…

– Надо видеть… – пытался он продолжить слова льва.

– И видеть не надо, – тихо и мрачно сказал лев.

Ira все еще держала прозрачную сферу в ладонях и смотрела на льва с удивлением и сомнением.

– Ты меня научишь этому? – спросил лев.

– Чему?

– Этим фокусам.

– Это не фокусы, – Ira разжала руки, шар распался на капли и впитался в траву.

Лев присел на камень и долго вглядывался вперед вдаль, хотя, казалось бы, впереди вдали ничего не было, кроме путаницы лиан и редких белесых цветков.

23

– Я прочитаю вам свое стихотворение, – неожиданно сказал лев, отдыхавший на теплом, нагретом на солнце камне, и произнес:

– Где я? Когда я?

Он и Ira ждали, что лев, по своему обыкновению стремившийся к обширным опусам, будет продолжать, но лев молчал.

– Грандиозно, – произнесла Ira.

– Правда? – доверчиво спросил лев.

– Нет, не правда, – засмеялась она, и он впервые увидел, что Ira попыталась ободряюще потрепать львиную гриву, но лев уклонился.

Поднялись они на последние огромные лесные ступени, и вдруг, буквально раздвинув лицами и руками плети перевитых ползучих мягких ветвей, вышли на альпийский луг. Пологий склон поднимался к перевалу, но открылось солнце, и вокруг вдруг распахнулась такая широкая – «широкоплечая» – хотелось ему сказать, даль, что он захотел в эти «синеющие дали» сойти и там оказаться. Показалось ему, что пахнуло даже морем, и он закрыл глаза, чтобы почувствовать яснее тихий ветерок. Вспомнил он, как давным-давно ночевал в мастерской знакомого художника в Феодосии, и запомнил навсегда те запахи темперы и моря. Сейчас над лугом шли волны теплых запахов незнакомой страны.

Что-то толкнуло его под ногу, и он чуть не упал – он понял, что наступил на львиный хвост. Лев, явно усталый, тоже покачнулся:

– Ex coda leonem, – пробормотал лев.

– Что ты бормочешь? – спросил он льва.

– По хвосту – льва, – ответил лев.

– Ты что имеешь в виду? То, что я тебе наступил на хвост? – не понял он.

– Я только переиначил известное «Ex ungue leonem» – «По когтям узнают льва»… но у меня ведь когти закруглены… в целях безопасности не только вашей, но и моей… чтобы можно было ходить в мягких этих башмаках… ну а хвост не спрячешь… если только специально не отстричь. Хвост только и остался мне… чтобы можно было узнать меня как такового…

– Он мог бы полезное дело делать – заметать за нами троими следы…

– Зачем, – сказал, отдышавшись и помедлив лев, – мы же ни от кого не бежим… и мир не гонится за нами… Может быть, наоборот, надо было хвостом перед нами мести, как буддисты, чтобы даже малых сих не затронуть… Но, – подумав и помедлив еще, сказал с некоторой горделивостью лев, – мой хвост… пусть с пыльной кисточкой… это то немногое, что связывает как-то еще меня и не только меня со всем, что есть.

– Непонятно, – сказал он и подумал, что от некой выспренности и риторической торжественности он его не отучил.

– Не надо, – словно бы понял его внутренние слова лев, – меня ни от чего отучать… надо все брать с собой… словно школьные принадлежности, все пригодится в учебе. И неожиданно тихо запел.

Он впервые видел и слышал его поющим, вернее, мелодически гундосящим какую-то незнакомую, но постепенно все же смутно угадываемую, волнующую и возвышенную песнь.

Солнце выступило, наконец, и светило сильно на них справа. Ira споткнулась о камешек на пути и остановилась.

Лев сказал ему тихо, чтобы споткнувшаяся и отставшая Ira не слышала:

– Мы взобрались сюда, наверное, потому, что ей, как одному великому китайскому поэту, привиделось во сне, что она гуляет по горе Матерь Небес.

– Выдумщик ты, лев, – сказал он. И добавил:

– Ну а флаг свой ты что, хочешь водрузить на вершине?

– Пока не думал, – ответствовал лев, тяжело ступая, но все же идя к гребню горы. Потом лев спросил:

– Ты дашь мне имя?

– Да, когда спустимся с горы.

– А свое назовешь тогда?

– Да.

Лев шел в стороне от них по невидной почти тропинке, лев перешел опять на четыре лапы, и он услышал, что лев сейчас пел, вернее, мурлыкал что-то тихое и гундосое: «O, Mamy, o Mamy, Mamy, blue, o, Mamy blue».

– Что ты бормочешь? – спросил он льва.

– Рассказать, какой мне приснился сон этой ночью у вашей двери? – спросил его в ответ подошедший лев.

– Львы же не видят снов.

– Мне приснилось, – не отвечая, продолжал лев, – что за горой, куда мы идем, в ручье оказался маленький бумажный кораблик, и мы поместились в нем втроем, мы не были маленькими, но все же смогли плыть на маленьком корабле. Но по мере того, как ручей спускался все ниже и превращался в речку, рос и корабль, и вот мы уже на речном огромном судне, а речка вошла в Миссури, а затем в Миссисипи, и мы