Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Рядом с лицом льва увидел он иные продолговатые зеленые еще плоды и дальше – фигурку Iry, входящей в главное здание.

– Понятно, что идеи ее здесь совершенно чужды, – сказал вдруг лев, – да и риск потерять работу для них постоянно…

– Да уж, университет как универсум… Только мы с тобой это понимаем, – сказал он, – и станем первыми студентами там.

– И станем первыми учениками, – сказал лев.

– Поскольку других может пока не оказаться, – сказал он, – впрочем, она, наверное, считает, что в другом штате, а может быть, в другой стране такое возможно.

– На острове?

– Ну, если думать, что, например, Россия на острове, то да, – сказал он, – но куда приведет моя безнадежная любовная история, не знаю, но я готов… почти ко всему… готовности моей можно позавидовать.

– Ты что, забыл? – вдруг тихо произнес лев, словно очнувшись, – что мы на острове, ведь эта территория – под эгидою ООН, она выделена специально для первопоселенцев, – здесь не расставлены везде указатели, но это так… какой штат, нет тут никаких штатов… здесь я думал основать посольство зверей. Ты забыл?

– Нет, я не забыл, – сказал он, – но для меня все это слишком быстро, я не могу так перемещаться быстро в сознании… для меня история вся наша слишком сильна…

– Впрочем, – сказал важно лев, – здесь ничейная территория, ничья земля – земля для всех, пока ее попыталась захватить Ira, но после вчерашней лекции, боюсь, что придется ей отложить ее замысел на поздний срок, если только над ней не возьмут опеку, кто-то из нейтральных представителей…

– Ты, что ли?

– Например, я.

Он вспомнил зачем-то и увидел буквально перед глазами выцветший (ему хотелось назвать его «увядший») от времени листок из серо-голубой папки. В нем Irinym почерком было написано несколько строк о формулах женской логики и значимости их для всех. Он вспомнил их дословно, хотя и приблизительно. Tertium non datur? – писала она, – нет, «третье дано» – дано в женском сознании. Третье тоже дано, но дано по-разному каждый раз. – Последнюю фразу он запомнил дословно, но смысл ее от него ускользнул. – Вы говорите обычно, – он вспоминал уже приблизительно ее записи, – что, если a < b, то несомненно b > a. Но в ж. л. (он вспомнил, что она использовало такое сокращение для «женской логики») если a < b, то может быть и b < a. Почему? Пока не знаю. Но, возможно, множественность признаков каждого предмета или субъекта такова, что по некоторым признакам он меньше другого предмета или субъекта, а по другим – больше. Здесь запись ее, как он помнил, обрывалась. Но он подумал сейчас, впрочем, почти так же, как и тогда, что все эти логические разработки хорошо известны еще с XX века, но только никто их не называл ж. л.

Он спросил льва:

– Она говорила что-то о женской логике и необходимости ее формализации, буквально насущности ее для всех?

– Что-то говорила, – пробормотал лев, – но обошлось без математики, – лев не слишком любил царицу наук, потому что почти не узнал, с чем ее едят. – Но зато она, продолжал лев, – говорила долго о необходимости преодоления кошмара повторения.

– При обучении?

– Нет, при повторении самого себя в бытии. Выйти из этого порочного круга бесконечности, который пугает нас сильнее смерти сейчас. О мировой скуке, которую не излечить даже мировой скорбью. Только женское способно преодолеть это сейчас и сказать о том новом, что рождается, способно родиться каждым… каждый это способен родить и создать в себе.

– Что-то смутно, – с улыбкой сказал он, хотя понимал, о чем идет речь.

– И еще, – продолжил лев, – что-то понять в мире можно, только став учителем в тот миг, как ты становишься учеником… или, вернее, чуть позже… мгновением позже, этот миг решает все, сможешь ли ты как ученик родить в себе учителя и удержать в себе их обоих, иначе либо ты ничего не поймешь… либо распадешься на несоединимые части…

Ira велела им забрать, предварительно, конечно, найдя (что, наверное, предполагалось нелегким занятием), одну рукопись из ее комнаты. Они со львом стояли перед огромной запертой дверью, тщательно подбирая ключи. Все электронные замки уже сработали, но оказалось, что дверь все еще заперта, и надо подобрать железный ключ для скважины из большой связки разнообразных и частично заржавелых уже ключей. Лев очень тихо и шепеляво прошептал: «Если найду здесь портрет Блаватской, я убью ее». Он не стал уточнять, кого лев имел в виду, и фраза так и осталась раздвоенной угрозой. Когда они вошли наконец, им предстала неожиданно пустынная солнечная комната, с листами рукописей по полу, с брошенной шляпой сомбреро на столе с тяжелыми от пыли полями.

Здесь наверное был тайный офис Iry-Mater, и ясно, что здесь она бывала только, когда работала, понятно также было, что рукопись она имела в виду виртуальную, которая была скрыта здесь в компьютере. Но на всякий случай она велела им забрать и все листы, что они найдут в комнате. Они стали собирать разлетевшиеся по всей комнате страницы, лев хотел примерить на себя мексиканскую шляпу, но, возможно, из уважения к Mater оставил ее на столе, куда отправил ее, наверное, последний небрежный бросок женской руки. Видно было, что в этой комнате никто давно не бывал. Здесь было хранилище мыслей Iry, сама комната являла собой, вероятно, сейф ее предполагаемо несгораемых мыслей. В этом хранилище им надо было что-то найти и что-то отсюда извлечь.

20

Они сидели на полу среди разрозненных Irinyh листков, что-то перебирая, не чая найти ее рукопись. Лев рассматривал, играя, листочки, делая вид, что не понимает, что там написано, а лишь, как подопытная обезьянка, бормоча первое попавшееся по поводу увиденного.

Вдруг лев произнес отчетливо:

– Она хотела бы стать в едином лице и Терезой Авильской, и Фомой Аквинским, но это ей не очень удалось.

Он спросил льва, понимая, что тот не просто хочет блеснуть эрудицией, но в голове неофита так много всего было нового, что оно поневоле спуталось:

– Что ты имеешь в виду?

Но лев, словно не слыша, продолжал:

– Другая Тереза – Тереза из Лизье – напрасно добивалась аудиенции папы Льва XIII.

Фраза была уж совсем загадочной, и он спросил льва:

– Ты почему упомянул этого Папу, тебя его имя привлекло?

– Нет, оно всплыло само – я думаю – если ты мне позволишь так говорить, надеюсь, ведь я смею думать, что умею думать, хотя ты своими вопросами хочешь меня все время иронически сбить