История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

против опасных рецидивистов и о мерах уголовно-правового характера», после того как были отменены первоначальные планы, предусматривавшие, что закоренелые преступники также подпадут под действие «Закона о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями». В принципе, «не может быть никаких сомнений в том, что предрасположенность к преступлениям также является наследственной», – говорится в официальном комментарии к закону. Однако однозначное определение того, кто должен считаться преступником в силу наследственной предрасположенности, эксперты в области расовой гигиены и криминальной биологии пока дать не могли[49].

Круг затронутых этим законом был значительно шире – как за счет уголовных преступников, так и тех, кто был к преступности «предрасположен», поэтому введение термина «асоциальный» имело особое значение в данном контексте. Начиная с 1934 года над научным определением того, что такое «асоциальность», работали многочисленные институты и отрасли науки, особенно криминальные биологи и «исследователи цыганства», потому что «цыгане» оказались в центре попыток доказать причинно-следственную связь между девиантным социальным поведением, наследственностью и этнической принадлежностью.

В Германии, как и в большинстве европейских стран, представители группы, именуемой «цыганами», с конца XVIII века рассматривались как отсталые дефективные существа, поведение которых должно – и могло – быть изменено путем государственного вмешательства, воспитания и наказания. Модерный расизм, напротив, рассматривал «цыган» как низшие существа с точки зрения генетического материала, как «лишенных истории и культуры примитивов», по словам немецкого невролога и психиатра Роберта Риттера, который научно обосновал национал-социалистическую цыганскую политику, а позже также оказал сильное влияние на нее на практике. Поэтому перевоспитать «цыган» было нельзя, только «обезвредить». Предыдущие попытки «решить» «цыганский вопрос» с помощью полиции и социальных органов успехом не увенчались, поэтому необходимо было искать «новые пути» в «познании их расовых особенностей»[50].

Исследовательский центр Риттера начал систематический учет и изучение «цыган» весной 1937 года. При этом он тесно сотрудничал с Управлением уголовной полиции рейха (RKPA), которое, помимо «искоренения преступности», в первую очередь занималось «профилактикой преступности», направленной не в последнюю очередь против синти и рома. С 1938 года более двух тысяч заклейменных «асоциальными» немецких и австрийских «цыган» были отправлены в концентрационные лагеря рейха. Асоциальным элементом считался любой не имеющий оплачиваемой работы.

В результате «асоциальность» стала собирательным термином для обозначения любого поведения, которое так или иначе бросается в глаза обществу, воспринимается как неприятное или «противоестественное», но не может быть классифицировано с юридической точностью и является выражением наследственной предрасположенности, которую невозможно исправить, по крайней мере в большинстве случаев.

Организационным отражением этой концепции стало вышеупомянутое слияние уголовной полиции и политической полиции в полицию безопасности под руководством Гейдриха, а также создание новых концентрационных лагерей в Заксенхаузене и Бухенвальде. Это сопровождалось заметным расширением задач полиции как «врачевателя тела германского народа (Volk)» – «учреждения, тщательно следящего за политическим здоровьем немецкого народного организма, своевременно распознающего каждый симптом болезни и выявляющего микробы разрушения, возникли ли они в результате саморазложения или были занесены извне путем преднамеренного отравления, – и уничтожающего их любыми доступными средствами»[51].

Уже одни только размеры новых лагерей указывали на масштабы предполагаемого числа новых заключенных и надвигающуюся войну. В ходе рейдов и «операций» уголовной полиции под видом «асоциалов» арестовывали бродяг, нищих, рома, сутенеров и тому подобных, «имеющих многочисленные судимости за сопротивление, нанесение телесных повреждений, драки, незаконное пресечение границ и т. д., и тем самым продемонстрировавших, что они не желают вписываться в рамки народной общности». Таким образом, акцент в деятельности нацистских органов безопасности сместился с борьбы с политическими противниками на борьбу с «социально и биологически» нежелательными лицами. Начиная с 1937–1938 годов доля заключенных за политическую оппозицию национал-социализму сокращалась, а число заключенных по «социально-биологическим» причинам увеличивалось. В концентрационном лагере Бухенвальд на 1 июля 1938 года только 21 процент из 7723 заключенных были зарегистрированы как политические заключенные. 59,3 процента принадлежали к группе «тунеядцев» (Arbeitsscheu Reich), 13,8 процента считались профессиональными уголовниками (Berufsverbrecher) и 5,1 процента были «исследователями Библии» (Bibelforscher), как обычно называли Свидетелей Иеговы. Накануне войны число заключенных в концлагерях превышало 21 тысячу человек, а доля «политических» составляла около трети[52]. В эти годы лагерь стал визитной карточкой национал-социалистического правления. С одной стороны, их следовало понимать как воплощение вненормативной системы наказаний, отличной от традиционных правовых норм, применявшихся к гражданской жизни, и использовавшейся для изоляции, подавления и унижения действительных и потенциальных противников нацистов. Однако по мере утверждения режима и исчезновения заметного сопротивления эта функция лагерей стала утрачивать свое значение.

Теперь на первый план вышла вторая функция: лагерь как место социально-биологической сегрегации, где происходило разделение на ценные и бесполезные группы населения. Это функциональное изменение представляло собой новое измерение, как количественное, так и качественное, не имевшее исторических прецедентов и направленное на создание общества, которое, как утверждалось, не знало больше конфликтов, поскольку носители наследственной предрасположенности к девиантному и воспринимаемому социумом как «вредное» поведению были выделены, исключены из воспроизводства и, наконец, «искоренены».

Через три года после «захвата власти» национал-социалистическая система угнетения претерпела серьезные изменения, причем население в значительной степени не осознавало этого: основное внимание уделялось уже не преследованию политических противников, а отделению «чуждых обществу» элементов от немецкой народной общности.

ОРУЖЕЙНЫЙ БУМ И БОРЬБА ЗА РАБОЧИЕ РУКИ

Мировой экономический кризис привел к краху национальных экономик почти всех промышленно развитых стран. Обвал цен на фондовом рынке уничтожил огромные состояния, число банкротств компаний исключительно возросло. Однако правительства были перегружены задачей облегчить участь своего населения, которое мучилось от безработицы и нищеты.

Этот крах индустриальных капиталистических экономик привел к длительной дискредитации либеральной экономической политики и особенно мировой экономической системы. Критика теперь была направлена прежде всего на глобальную взаимозависимость торговых и финансовых отношений, на зависимость европейских экономик от США и на конвертируемость валют; только это позволило кризису распространиться так далеко. Вместо этого сейчас получали признание концепции отделения национальных рынков от международных. Вместо либерального принципа мировой торговли, для обеспечения стабильности экономического развития в промышленно развитых странах больше подходили крупные экономические зоны по образцу Британской империи или гегемонии США на американском континенте.

Таким образом, большинство экономически сильных стран начали жестче отгораживать свои экономики от мирового рынка. В Германии правительство Брюнинга уже отменило конвертируемость рейхсмарки в июле 1931 года и ввело систему квот на обмен валюты. Аналогичные меры были приняты британским правительством в 1931 году и французским правительством в 1936 году. С отменой золотой конвертируемости, последующей девальвацией доллара весной 1933 года, защитными тарифами, валютным управлением и демпинговыми ценами Соединенные Штаты окончательно встали на путь национального обособления и отрыва