История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

в рейхе повсеместно, а вскоре, усилившись после пожара Рейхстага, начались и жестокие нападения на отдельных евреев. Например, 9 и 10 марта отряды штурмовиков в Мюнхене по инициативе местного партийного руководства напали на известных лидеров мюнхенских левых, а также на евреев. Торговые помещения еврейских компаний были разрушены, евреи-торговцы были подвергнуты издевательствам и побоям. «На моих глазах, – сообщал один из наблюдателей, – люди из СА средь бела дня кнутами гонят перед собой человека. На нем ни туфель, ни носков, ни пиджака, ни брюк, только рубашка и рваное нижнее белье. На шее у него висит плакат с надписью „Я, еврей Зигель, никогда больше не буду жаловаться на национал-социалистов“»[27].

В тот же день Гитлер заявил, что не одобряет подобные эксцессы. С другой стороны, Герман Геринг, несший непосредственную ответственность как премьер-министр Пруссии, категорически отказался позволить, чтобы еврейские магазины охранялись полицией. Антиеврейская политика режима поначалу, несомненно, не имела какой-то четкой программы действий. Унижать евреев, вытеснять их с влиятельных постов, конфисковывать их имущество и с помощью насилия и угроз заставлять их покинуть страну – в этом национал-социалисты были едины. Какие долгосрочные перспективы вытекают из этого, остается неясным, – но в любом случае они будут самыми радикальными из всех мыслимых, как бы они ни выглядели. Динамика конкурентной борьбы была установлена уже в самом начале. «Ведомства, партийные организации, суды и полиция соревнуются в преследовании и пытках беззащитных евреев, – отмечалось в отчетах СДПГ в изгнании о Германии. – Если какой-либо официальный орган проявляет хоть немного снисхождения, немедленно вмешивается партийная пресса – со „Штюрмером“ во главе – и обличает нерадивых судей, государственных служащих и сограждан»[28]. Когда дело касалось евреев, обратить вспять достигнутый уровень радикализма было практически невозможно.

Когда сообщения о притеснениях и бесправии евреев в Германии начали учащаться, это вызвало реакцию в соседних европейских странах и, прежде всего, в США. В конце марта 1933 года в Нью-Йорке прошла большая акция протеста против антиеврейской политики гитлеровского режима, которая вызвала большой переполох во всем мире, потому что многочисленные нападения на евреев были точно описаны и собраны вместе, чтобы составить общую картину. Для германского правительства, боровшегося за международное признание, это было досадным обстоятельством; для нацистского движения это было доказательством работы мирового еврейства против Германии и поводом для призыва к национальному антиеврейскому бойкоту в первые дни апреля. Это дало возможность членам партии и нацистским военизированным формированиям реализовать свои антиеврейские побуждения к действию. Патрули штурмовиков маршировали повсюду перед еврейскими магазинами, универмагами и практиками еврейских врачей и адвокатов, а сообщения о нападениях на еврейские культурные учреждения, уличных демонстрациях и жестоких избиениях поступали почти изо всех городов рейха.

Тем не менее акции 1 апреля не увенчались полным успехом. «Отношение публики к необычным сценам вчерашнего дня, похоже, было в основном пассивным, – написала лондонская „Таймс“ два дня спустя. – Спонтанный и активный антисемитизм мало распространен среди масс»[29]. Нападения на евреев и еврейские учреждения в большинстве своем были встречены нееврейским населением с неодобрением. Иначе обстояло дело, когда власти предпринимали как бы законные действия против евреев: противодействие этому было незначительным, даже если подобные меры угрожали экономическому выживанию евреев.

Уже в первые недели и месяцы после захвата власти нацистами на еврейское население обрушился поток дискриминационных указов и специальных правовых норм. Уже 7 апреля закон «О восстановлении профессиональной гражданской службы» позволил немедленно отправить в отставку политически неугодных чиновников, и прежде всего евреев. В университетах власти начали изгонять еврейских ученых. То же самое касалось судей, прокуроров и адвокатов-евреев: им было запрещено заниматься своей профессией либо были наложены ограничения. 25 апреля новый прием еврейских студентов был ограничен квотой в 1,5 процента от количества тех, в ком текла «немецкая кровь». 21 мая евреи были отстранены от военной службы. Паутина дискриминационных мер становилась все гуще и гуще, постепенно затрагивала все сферы деятельности и жизни и насчитывала к началу войны более 1400 отдельных постановлений[30].

В этом контексте антиеврейские инициативы часто исходили от муниципалитетов или отдельных земель. Здесь евреям без законных оснований запрещалось входить в гостиницы и рестораны, еврейские магазины просто закрывались или еврейские предприятия бойкотировались. Резкие посягательства на базовые права человека соседствовали с, казалось бы, смешными мелочами, которые теперь также подлежали строгому регулированию. Казалось, что чиновники и функционеры ассоциации хотят превзойти друг друга в ловкости, изобретательности и хитрости. Так, город Кёльн уже в марте 1933 года запретил евреям пользоваться муниципальными спортивными сооружениями. В начале апреля Ассоциация германских боксеров исключила евреев из своих рядов. 19 апреля власти Бадена запретили использовать идиш на рынках тяглового скота. 24 мая Германский гимнастический союз, как постепенно почти все клубы и ассоциации, потребовал от своих членов предоставить доказательства арийского происхождения всех своих бабушек и дедушек. Термин «ариец» (применительно к немцам, а не евреям) теперь начал утверждаться в официальных приказах. 17 сентября 1933 года прусские власти разрешили организовывать частные лотереи исключительно арийским предпринимателям. Фотографировать разрешалось только «арийским фотожурналистам». Евреям также запрещалось выступать в качестве жокеев или наездников. В июле 1934 года в Бад-Киссингене евреям было запрещено пользоваться муниципальными банями, а в Саксонии им было отказано в признании в качестве зубных техников[31].

«Нередко центральные органы власти реагировали на далеко идущие указы на местном и региональном уровнях дистанцированием и умеренными поправками. Однако всего через несколько недель выходили новые указы, узаконивавшие то, что уже практиковалось на местном уровне. Эта взаимосвязь между радикализацией на низовом уровне, последующей умеренностью со стороны партийных или государственных властей и следующей за этим легализацией была характерна для еврейской политики режима и в значительной степени способствовала ее интенсификации – а также ее принятию. Ведь по сравнению с громкими и в основном насильственными уличными акциями, официальный указ теперь представлялся законным и более приемлемым вариантом действий в любом случае, даже если он содержал положения, немыслимые еще несколькими неделями ранее.

У руководства режима не было конкретной концепции политики в отношении евреев, но было бы неверно считать, что отдельные шаги были спонтанными и постепенно радикализировались. «Правовые меры, принятые правительством до сих пор, – писал в мае 1933 года эксперт по расовым исследованиям в „Имперском министерстве внутренних дел“ Иоахим Герке, – представляют собой процесс чистки. <…> Весь народ просвещается по еврейскому вопросу, учится понимать, что национальная общность – это общность крови, впервые постигает идею расы <…>. Все предложения, предполагающие перманентный статус, долговременное урегулирование евреев, не решают еврейского вопроса, потому что они не отделяют евреев от Германии. И