История Германии в ХХ веке. Том I - Ульрих Херберт

обеспечило преследование противников режима в соответствии с политическими и идеологическими целями национал-социалистов. В то же время границы между государственным институтом и политической организацией начали размываться. Однако обычная административная система и Генеральная полиция, начальником которой Гиммлер стал в 1936 году, должны были по-прежнему подчиняться принципам правового государства; это должно было укрепить доверие населения к законности действий полиции. Однако это не распространялось на политическую полицию. Она не подчинялась юридическим нормам и получала указания непосредственно от фюрера[43].

Важнейшим инструментом этого весьма специфического сочетания властных и идеологических установок на подавление противников режима стали концентрационные лагеря, и названия первых «концлагерей», самым крупным из которых был Дахау, быстро приобрели в стране пугающую репутацию.

Теперь, спустя всего несколько лет после начала нацистского правления, «лагерь» уже был обычным явлением повседневной жизни и не сводился к месту преследования противников режима. В лагерях для безработных Службы труда рейха уже содержались десятки тысяч молодых людей, как и в лагерях для рабочих на автострадах рейха, а позже – в так называемом «Западном валу» на границе с Францией. С этим была связана идея о том, что с трудностями и вызовами модерной жизни проще всего справиться с помощью военной организации, милитаризации работы и жизни. Даже курсы повышения квалификации и подготовки студентов, врачей или юристов теперь организовывались «по-лагерному», школьников летом отправляли в лагеря отдыха, спортсменов в спортивные лагеря – в этом всегда отражалась временная, коллективная, военизированная природа понятия «лагерь». Повсюду лагерная организация, лагерные старосты, надзиратели, установленные правила, переклички и «продовольственные пайки» определяли повседневную жизнь и связывали лагерную жизнь с идеологией военно-природного, бессословного, коллективного и здорового существования – в противовес индивидуалистическим удобствам, предлагаемым гражданской жизнью в модерном мире[44].

Этот фон также имел определенное значение для восприятия и осмысления концентрационных лагерей. Они не только ассоциировались с чем-то временным и внегосударственным, выражая явное дистанцирование от прусской тюремной традиции, но и подразумевали исправление и воспитание, что отражалось, например, в надписи над входными воротами «Arbeit macht frei» («Работа освобождает»). Но это с самого начала оказалось камуфляжем. Сообщения об убийствах, пытках и терроре в лагерях быстро превратили концентрационные лагеря в синоним нацистского террора в целом.

На первом этапе нацистской диктатуры, примерно в начале лета 1934 года, по всей Германии были созданы малые и большие лагеря или другие учреждения тюремного типа для заключения политических противников национал-социалистов[45]. В концентрационные лагеря помещали в основном политических противников национал-социализма, особенно коммунистов, а также социал-демократов, профсоюзных деятелей и даже чиновников, отличившихся во время преследования национал-социалистов до прихода нацистов к власти. Кроме того, там были священнослужители, писатели, журналисты и другие люди, по каким-либо причинам не нравившиеся нацистам.

Оргия насилия, сопровождавшая подавление противников национал-социализма на этом этапе, стала шоком не только для немецкой, но и для международной общественности, поскольку такие чрезмерные и жестокие действия ранее не считались возможными в такой цивилизованной стране, как Германия. Это суждение все еще основывалось на стандартах демократической страны, и в этом контексте новые концентрационные лагеря были чем-то неслыханным, даже если насилие, которое здесь проявилось, было сравнимо с событиями в других диктатурах тех лет (например, в Италии при Муссолини или в Греции при Метаксасе, не говоря уже о Советском Союзе при Ленине и Сталине).

В 1936 году политическая полиция объединилась с уголовной полицией в «полицию безопасности» (Sicherheitspolizei). Это также привело к выходу на новый уровень преследований. Грань между уголовными и политическими преступлениями была стерта, а причины политического или уголовного поведения, подлежащего преследованию, все чаще рассматривались как наследственные или родовые, обусловленные расовой принадлежностью. Однако социобиологическая парадигма, лежащая в основе этих идей, не была специфически национал-социалистической: она существовала задолго до 1933 года и нашла широкую поддержку в академических кругах. В то же время она вызвала серьезную критику и неприятие как с точки зрения ее научной серьезности, так и этических последствий. В результате до 1933 года попытки воплотить теорию в практические действия в значительной степени блокировались. Даже планы по разрешению евгенической стерилизации на добровольной основе, в отличие от развития событий в других западных странах, не продвинулись дальше стадии предварительных парламентских консультаций[46].

Захват власти национал-социалистами расстроил это равновесие. Сторонники расистского мышления заняли руководящие посты, а их критикам заткнули рот или они замолчали по собственной воле. Одновременно то, о чем до этого момента только размышляли, начало применяться на практике, и начался процесс неуклонной радикализации этой практики. При этом «расовая политика» и «социальный вопрос» все больше и больше сливались воедино. Казалось, что появилась возможность решить социальные проблемы – путем устранения тех, кто считался их причиной. «Бродяг», «пьяниц», «воспитанников вспомогательных образовательных учреждений», «проституток», «тунеядцев», «гомосексуалистов», «закоренелых преступников» подвергали преследованиям потому, что их поведение отклонялось от считавшегося нормальным и рассматривалось как вредное для народной общности с одной стороны, потому что они наносили вред обществу и налагали на него издержки, с другой стороны, потому что их вредное поведение рассматривалось как врожденное и наследственное. То же самое касалось и «психически больных» – термина, который вскоре был быстро расширен.

Глава Управления расовой политики НСДАП доктор Вальтер Гросс, родившийся в 1904 году, один из ведущих теоретиков расовой политики нацистского режима, объяснил эту связь социальных и расово-биологических факторов в 1934 году в программном меморандуме об основных расовых установках нового государства. Помимо количественного сокращения населения, именно «качественное ухудшение наследственной ценности народа» и «смешение с отдаленными расами» уничтожали народы в прошлом и угрожают немецкому народу сегодня. «Качественное ухудшение» может быть остановлено только в случае, если будет восстановлен «жестокий и беспощадный, но в глубочайшем смысле справедливый, если угодно: божественный порядок вещей в природе», «который заключается в том, чтобы снова и снова отсеивать то, что не соответствует хотя бы среднему уровню»[47].

Представители различных дисциплин увидели в этом шанс выбраковать «безнадежные случаи» и сосредоточиться в первую очередь на тех, чьи отклонения казались поправимыми. Резкое сокращение во время глобального экономического кризиса ресурсов социальной системы способствовало подобному отношению. Первым шагом в этом направлении стал «Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями», принятый в начале лета 1933 года. Соответственно, люди, страдающие «врожденным слабоумием», подлежали стерилизации, при этом под слабоумием понималась «любая степень психической неполноценности, которая может быть диагностирована как явно ненормальная в медицинском смысле». К 1945 году на основании этого закона было стерилизовано более 400 тысяч человек; 5500 женщин и 600 мужчин в результате этих процедур погибли[48].

Одновременно с законом о стерилизации был принят «Закон