Создатель эха - Ричард Пауэрс

Карин поехала в «Дедхэм Глен», чтобы посоветоваться с Барбарой. Прошло несколько месяцев с выписки Марка, но Карин ждала, что он выйдет навстречу, шаркая ногами, и осыпет ее упреками. Она сидела на пластиковом диване напротив приемной, взволнованно прихорашиваясь в ожидании санитарки. Наконец, Барбара вышла в коридор; завидев засаду, поджала губы. Она не раз говорила, что всегда готова помочь. Видимо, лгала. Но моментально взяла себя в руки и изобразила игривую улыбку.

– Привет, подруга! У тебя все в порядке?

Они устроились в общей комнате отдыха с телевизором и беседовали, окруженные заторможенными пациентами с недержанием.

– Я не юрист, – сказала Барбара. – Даже советовать что-нибудь боюсь. Но, думаю, варианты у тебя есть. Ты ведь его законный опекун, так? Но какая от этого польза? Принудительная терапия вряд ли поможет. Только убедит Марка, что ты пытаешься его стравить.

– Похоже, как раз это я и делаю. Я не та, кем он меня считает. И от любого моего действия, решения и слова ему только хуже.

Барбара накрыла руку Карин ладонью. Прикосновение утешало больше, чем касание Дэниела. Но забота Барбары всегда оставалась сдержанной.

– Понимаю, почему иногда так может казаться.

– Не иногда, а всегда. Как понять, верно ли я поступаю, если не доверяю своим чувствам?

– Ты связывалась с Джеральдом Вебером? Верный вариант.

Карин почувствовала непреодолимое желание открыться Барбаре, выдать оправдание, простую истину: Карин никогда в жизни не чувствовала себя настолько беспомощной. Но узнав многое о человеческом мозге – как о поврежденном, так и о здоровом, – она понимала: нельзя поддаваться этому органу. Она нуждается в компании женщины, поддержке; в человеке, который напомнит о важности человеческого тепла, спасет от вечного мужского пренебрежения. Но нет. Карин любит Барбару за все, что она для них сделала. А правда только оттолкнет. Карин услышала, как переходит на нетребовательный тон.

– Барбара, у тебя есть дети?

И готовилась к упреку за попытку залезть в душу.

Барбара ответила нейтральным «нет».

– Но ты ведь замужем?

На этот раз «нет» означало «уже нет». От признания внутри что-то всполошилось, словно Карин поняла, как отблагодарить женщину, хоть и сомневалась, стоит ли продолжать расспросы.

– Ты сейчас одинока?

Женщина не сумела подавить реакцию, и на лице промелькнул ответ: «А кто сейчас не одинок?» – но затем ее выражение смягчилось.

– Да нет, не сказала бы. – Она пожала плечами, оглядывая комнату отдыха. – У меня есть работа.

Карин, не сдержавшись, фыркнула. И поняла, какой вопрос уже давно хотела задать.

– Что тебе дает это место?

Барбара улыбнулась. Мона Лиза по сравнению с ней – гостья откровенного интервью.

– Связь с людьми. Стабильность. Друзей. Все время появляются новые.

В ее глаза читалось: «Марк». На мгновение слова показались Карин преступными, и все христианское милосердие женщины попало под сомнение. Будь Барбара мужчиной, ею бы уже заинтересовалась полиция. Марк ей друг? Ей нравится устанавливать контакт с людьми, которые оказались в ловушке собственных слабеющих тел и не могли не то что ложку удержать, но даже поднять упавший прибор с пола? Одна неприглядная мысль сменялась другой, и Карин затопило обидой. Женщина не дала ей и десятой доли того, чем с большой охотой поделилась с мужчиной с поврежденным мозгом на пятнадцать лет моложе. У Барбары был Марк, а у Карин – нет. В глазах защипало, и Карин скривилась. Обида – второе имя потребности. Неужели Барбара не понимает, как они сблизились?

– Барбара… Как у тебя получается? Как удается быть верной, когда все вокруг такие?..

Нет, Карин забудется, сорвется, и Барбара будет смотреть на нее с отвращением. Карин взглянула на санитарку, сдерживая мольбы.

Но на лице у той отразилось только удивление. Она приоткрыла губы в знак отказа.

– Так ведь не у меня же… травмы, приступы и повреждения. Не я…

Неужели возможно добиться подобного самообладания? Как ей удалось достичь такой зрелости? Какой она была в возрасте Карин? Вопросы копились, но ни один не тянул на дозволенный. Разговор зашел в тупик. Барбара занервничала: пора было возвращаться к пациентам. Карин чувствовала, что то был их последний откровенный разговор. Перед уходом она заключила Барбару в объятия. Но никакой пресловутой связи не ощутила.

Вечером, когда Дэниел вернулся домой, она уже полчаса как сидела на трех упакованных чемоданах на подъездной дорожке дома. Изначально планировала уехать задолго до его возвращения. Но вместо этого разбила лагерь в метрах восьми от машины, не в силах ни уйти, ни вернуться. Дэниел спрыгнул с велосипеда, решив, что с ней что-то случилось. Но, подойдя ближе, все понял.

Даже побег он принял с упорным благородством. Все невысказанные вопросы – почему? ты уверена? а как же Марк? и как же я? – жгли огнем, и Карин замерла на месте. Он даже не пытался вызвать у нее чувство вины разговорами или прикосновением. Только долго молчал, стоя поодаль, осмысливая происходящее. Ловил ее взгляд в попытках понять, что ей нужно. Карин опустила глаза. Наконец он заговорил; в голосе едва ли слышались нотки обвинения. Только дельная забота – единственное, чего она не могла сейчас вынести.

– Куда поедешь? Все твои вещи на складе. И квартиру ты продала.

Она проговорила то, что мысленно репетировала неделями.

– Дэниел, я на грани. Больше не могу. Моя помощь только аукается ему большей болью. От одного моего вида ему хуже. Он хочет, чтобы я исчезла. Я больна, на мели, тебе мешаю, совсем не в себе и последние шесть недель почти не сплю. Чувствую себя невидимкой, вирусом, ничтожеством. Я разваливаюсь, Дэнни. Все плывет и зудит. Как будто по коже постоянно сотни пауков бегают. Я ужасна. Отвратительна. Ты не понимаешь, представить не можешь, абсолютно не…

Он положил руку ей на плечо. Но не сказал: «Знаю». Только кивнул.

Карин радостно воспряла.

– До передачи квартиры еще десять дней, так что перекантуюсь там. Разобью лагерь – все только самое необходимое. На деньги с продажи сниму что-нибудь другое. Вернусь на работу, потихоньку возмещу тебе все расходы…

Дэниел прервал ее тираду. Глянул через плечо на ряд панорамных окон, в которых соседи наблюдали за сентябрьской постановкой уличного театра. Что же, ко всему прочему она еще и сцену устроила, поставила его в неловкое положение. Карин вскочила, схватила один из чемоданов и рванула к машине, но не рассчитала скорость и, потеряв равновесие, влетела в Дэниела. Он ухватил ее за плечи, удержал на ногах. Потянулся к чемодану.

– Давай помогу.

Глупое, бессмысленное милосердие вывело ее из себя. Она отпрянула, прижала два кулака к подбородку и учащенно задышала. Дэниел шагнул ближе, желая хоть как-то утешить. Карин отбивалась от него обеими руками.

– Оставь меня. Не прикасайся. Слезы ненастоящие. Разве ты еще не понял? Я – не она. Я – имитация. Ты придумал меня.

Собственные мокрые и стенающие слова слились в невнятный крик. В