Создатель эха - Ричард Пауэрс

– А о ком тогда?

Она шумно вдохнула, раздув ноздри.

– О людях. Ходячие симптомы с индивидуальностью. О всех нас.

– То есть автор решил высмеять людей с когнитивным дефицитом? – он и сам понимал, как нелепо звучат слова. Можно было бы предложить съездить в отпуск, да они только что вернулись из Италии.

– Ты и сам знаешь, что автор высмеивает. Юмор ведь для этого и нужен. Показать, что тебе якобы все равно. Никто не хочет признавать, что мы, люди, – и правда такие, как вы говорите.

– «Вы»?

– Да, вы. Умники.

– И что же мы, умники, такого говорим, что вы слышать не хотите?

– Да всякое. Объекты могут казаться ближе, чем в реальности. Оборудование может выдать неожиданные результаты. Гарантии нет и не предусмотрено. Все, что мы знаем, – неверно.

В тот вечер ему пришло еще одно электронное письмо из Небраски. Почти затерялось в куче агрессивно-доброжелательных сообщений от друзей и коллег, которым, видимо, так и хотелось ткнуть его носом в статью «Нью-Йоркера». Вебер сразу открыл обращение Карин Шлютер, вспомнив, что так и не ответил на ее летний запрос. Критики оказались правы. Как только Марк Шлютер перестал быть полезным, Вебер сразу потерял к нему интерес.

Слова Карин пробили его током. Марк считал, что некто следит за ним, скрываясь за разными личинами. Юноша документировал детали, доказывающие, что с момента аварии и до выхода его из комы весь город Фэрвью подменили, чтобы, ясное дело, его запутать.

Вебер как раз недавно читал медицинскую статью – из мифической Греции, – в которой описывался пациент с синдромами Капгра и Фреголи. С Марком Шлютером происходило нечто поистине невероятное. Систематическое обследование может пролить свет на плохо изученные и плохо понимаемые психические процессы; процессы, которые раскрывались только вследствие этих разрушительных состояний. Именно то, о чем никто не хотел слышать.

Но стоило этой мысли оформиться, как тут же возникла другая. Джеральд Вебер, нейробиолог-оппортунист. Нарушитель неприкосновенности частной жизни и эксплуататор страданий. Он не мог решить, что хуже: согласиться исследовать новые осложнения или оставить повторную апелляцию без рассмотрения. Люди обратились к нему за помощью, он вошел в их жизнь. А потом бросил. Они страдали, но продолжали к нему обращаться. Его единственное предписание – когнитивно-поведенческая терапия, – казалось, только усугубило ситуацию. Даже если Вебер больше ничего не мог сделать, его долг – выслушать и пребывать рядом.

Карин Шлютер ни о чем открыто не просила. «Я писала вам в июне, но так и не получила ответа, так что больше вас не потревожу. Однако услышав ваш рассказ о пластичности мозга на радио, подумала, что вам интересно будет узнать, что происходит с Марком». Он оторвал взгляд от экрана, выглянул в окно на древний клен, который неясно когда успел вспыхнуть цветом майского щегла. Небраска в страдную пору. Уж куда, а туда он возвращаться не желал. Как же там называется иррациональный страх перед огромными, пустыми пространствами?

Нет, его спасет только писательство. Четкий, конкретный отчет, и неважно, опубликуют этот отчет или нет. С его помощью Вебер все исправит, особенно после того, как напортачил с предыдущими. Не история болезни. А история жизни. Он заранее добьется согласия всех заинтересованных сторон. Воссоздаст образ Марка Шлютера – без типизирования, псевдонимов, опущения деталей, сухого беспристрастия. Расскажет историю тяжелой борьбы за создание пристанища для эксплуатационного персонала мозга.

Он поделился решением с Сильви на следующий день, после ужина, когда они мыли посуду. Разговор вызвал дежавю. Но он не ожидал, что она расстроится.

– Опять в Небраску! Ты серьезно? В прошлый раз ты оттуда, сверкая пятками, бежал.

– Всего на пару недель.

– Пару? Не понимаю. Ты так резко передумал.

– Тур-менеджер считает, что поездка будет полезной.

Сильви снимала чистые стаканы с посудосушки, медленно протирала их и расставляла не по своим местам.

– С тобой ведь ничего не происходит? Ты бы мне сказал, если бы что-то обстояло не так?

Он перекрыл струю горячей воды.

– Происходит? О чем ты?

Что еще могло случиться в его жизни?

– Да что угодно… Большие перемены. С которыми тебе – или знаменитому Джеральду – сложно справиться. Ты бы не стал скрывать?

Скрывал. Уже как несколько недель. Вебер отложил губку, взял у жены кухонное полотенце, аккуратно сложил его пополам и повесил на ручку плиты.

– Конечно. Я всегда всем с тобой делюсь. Ты же знаешь. – Он снова подошел к ней и приложил три пальца к ее височной доле. Сканирование сознания; поцелуй скаута. – Понять собственные мысли мне помогают только наши беседы.

Часть IV

Чтобы подарить тебе еще один шанс

Переполнилась не моя корзина, а память. Подобно серым славкам, я позабыл, что на реке существует что-то помимо утра.

Они возвращаются проторенной дорожкой из Арктики. Троица-семья теперь летит вместе с десятком сородичей. Утро в зените: солнце распекает воздух до широких, воздымающихся столбов, птицы воспаряют на милю выше. Плывут ширящимися стаями, на юге опускаясь на очередном потоке теплого воздуха, а затем снова поднимаясь. Восемьсот километров в день со скоростью восемьдесят километров в час, почти без единого взмаха крыла. На исходе дня скользят к земле и устраиваются на ночлег в неглубоких открытых водоемах, сохранившихся в памяти с прошлых лет. Пернатые динозавры, горланя, дрейфуют над жатыми полями. Последние представители эры до возникновения «я».

Подросший птенец следует за родителями домой, откуда должен научиться улетать. Выучить петлю с первого раза. Маршрут – традиция, неизменный ритуал, передающийся из поколения в поколение. И даже мелкая рябь – слева от долины за вон тем выступом – сохранилась. Они, вероятно, видят символы, считывают их. Но как именно – не знает ни один человек, а объяснить не может ни одна птица.

Они возвращаются вдоль западных штатов. Каждый день дарует попутный ветер. В первую неделю октября семья устраивается на ночлег в восточных прериях Колорадо. После рассвета они пасутся на поле, выжидая, пока прогреется земля и поднимется воздух, как тут пространство вокруг птенца разрывается. Отец ранен. Малыш видит, как родитель окропляет собой землю. В разбитом воздухе взвиваются крики сородичей, стволы мозга начинают качать панику. Разразившийся хаос оставит неизгладимый след и запомнится навсегда: сезон охоты открыт.

Когда мир приходит в себя после пролитой крови, птенец находит мать. Слышит, как она испуганно зовет дитя, кружа в восьмистах метрах от земли. Они ждут еще два дня, не оставляют поисков, издавая призрачный зов в унисон. Ничто не ответит, но им не дано этого понять. Единственное, что остается, – ходить кругами да звать, исполнять религиозный ритуал и выжидать воскрешения мертвого. Но тот не восстает; есть лишь вчерашний день, прошлый год, до него – шестьдесят миллионов лет, маршрут полета, слепое, самоорганизующееся возвращение.

Теперь в Небраске журавли не собираются. Платт не представит