Рождение двойника. План и время в литературе Ф. Достоевского - Валерий Александрович Подорога

мы пытаемся передать ее в доступном видимом облике и она приобретает физическое качество, все тут же разрушается. Эта «особенность» становится слишком заметной и поэтому невероятной и фантастичной. Начинает расширяться и расти временная дистанция между тем, что было, и тем, как это может быть повторено сегодня. Увеличивающаяся дистанция и создает эффект непонимания. Чаще же всего интерес возникает к тому, чей смысл безвозвратно утрачен, к тому, что стало чужим (хотя еще недавно было своим и единственно своим). Как придать качество видимого движению персонажей, которое в языке Достоевского представлено весьма ходульно («вскочил», «загорелся», «обрушился», «бросился», «сверкнул глазами»), а ведь эти глаголы обозначают не отдельный момент, а модальность движения, не жесты-пункты, а некие волны вибрации, колебания, кружения – общие контуры беспокойства, нарастающее тремоло будущей катастрофы.

14. Парадокс интерпретации как раз в том, что мы не можем вернуться к подлиннику, мы можем, конечно, заново перечитать классику, заново истолковать (постепенно и почти полностью переработать данный образец), но не можем представить ушедший мир в качестве своего, в некой непрерывности передачи того же самого, которое всегда будто бы есть и нужно только найти верный путь. Получается так, как если бы в классической русской литературе сохранялся еще и язык, тот идеальный русский язык, которым пользуется вся литература, а не каждый писатель в отдельности. Вообще-то Достоевский наиболее двусмысленный из писателей, его лучше не читать, чтобы не испытать разочарования, которое вас никогда не ждет при чтении Бунина, Толстого или даже Горького. Он не был писателем четких пропорций, меры и плана, грамматической ясности, ему была чужда мысль о трезвом и обстоятельном описании мира – нет дистанций, твердых границ и рельефов, глубины, полных и плотных тел, – все ему казалось текучим, растекающимся, плавящимся, неопределенным и нереальным даже в совершенно реальном облике. Может быть, всему виной некие условия, о которых мы почему-то молчим, никогда их не обсуждаем (особенно, после работ М. Бахтина): сновидческая оптика или эпилептические трансы?

Примечания

1

Ф. М. Достоевский. ПСС («Идиот»). Ленинград, «Наука», 1973. С.338–339. (Везде разр. моя – В.П.)

2

Там же. С.181–182.

3

А. Г. Достоевская. Дневник 1867 г. М.: Наука, 1993. С. 234.

4

Ф. М. Достоевский. ПСС. Т.8 («Идиот»). С. 323–324.

5

Там же. С. 340

6

Эрнст Ренан. Жизнь Иисуса. С.-Петербург, 1906. С. 338.

7

См. например: Ю. Кристева. Силы ужаса: эссе об отвращении. Санкт-Петербург, Алетейя, 2003; J. Kristeva. Holbein’s Dead Christ – Fragments for a History of Human Body. N.-Y.:Zone, 1992. P. 240–269.

8

Это один из диалогов, которые Достоевский хотел ввести в основной текст романа «Идиот». (Ф. М. Достоевский. ПСС. Том 9. («Идиот. Рукописные редакции». Л.: «Наука», 1974. С. 184.)

9

Там же. С. 195.

10

Ф. Ариес. Человек перед лицом смерти. Москва, «Прогресс», 1992. С. 341–342.

11

О том, как правильно расположить друг по отношению другу «производящие причины» см.: Ж. Делюмо. Грех и страх. Екатеринбург. Издательство Уральского университета, 2003, С. 124–129.

12

М. Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского. Москва, 1963, С.93–98; его же: Эстетика словесного творчества. Москва, «Искусство», 1979, С. 314–316, С. 326.

13

В рассказе Л. Андреева «Елеазар» (подражание апокрифам Ж.Ренана) воскресший возвращается в мир, облаченный в мертвую плость, безумие от пережитой смерти отпечаталось на его облике, от него нельзя освободиться и тем самым заново обрести жизнь, которая была прежде, до смерти и воскресения (Л. Андреев. Полное собрание сочинений. Том 3. СПб.: Изд-во А. Ф. Маркса, 1913. С.87–104.

14

Это особого рода движение, которым обладают «нечистые» существа, и оно не соответствует никакой природной стихии, движение промежуточное, лишенной видовой определенности. Существа такого рода часто вызывают ужас, который смешивается с чувством омерзения и отвращения. «Всякий класс тварей, не имеющих приспособлений для правильного, соответствующего их среде типа передвижения, противоречит святости». (Цит. по: М. Дуглас. Чистота и опасность. Анализ представлений об осквернении и табу. М., Канон Пресс-Ц, Кучково поле, 2000, С. 91.)

15

Ф.М.Достоевский в работе над романом «Подросток». Творческие рукописи. Москва, «Наука», 1965, С. 62.

Надо заметить, что термин «жучок» применяется Достоевским не только к «хищному типу» и не только к особям мужского рода, но к женщинам или ко всяким явлениям характера, где существует эта раздвоенность между страстью холодной и горячей, непосредственной, иногда похожей на проявление нравственного чувства.

16

См. В. Набоков.

17

Сошлемся на свидетельство Шкловского: «Федор Михайлович любил набрасывать планы вещей; еще больше любил развивать, обдумывать и усложнять планы и не любил заканчивать рукописи.<…> Конечно, не от „спешки“, так как Достоевский работал с многими черновиками, „вдохновляясь сценой по несколько раз“. Но планы Достоевского в самой своей сущности содержат недовершенность, как бы опровергнуты. Полагаю, что времени у него не хватало не потому, что он подписывал слишком много договоров и сам оттягивал заканчивание произведения. Пока оно оставалось многоплановым и многоголосым, пока люди в нем спорили, не приходило отчаяние от отсутствия решения. Конец романа означал для Достоевского обвал новой Вавилонской башни». (В. Шкловский. За и против. Заметки о Достоевском. М., 1957. С. 171–172.)

18

Предоставим слово архивисту: «Известно, что Достоевский при „выдумывании планов“ (как называл этот подготовительный период работы) обычно пользовался не одной, а двумя или даже несколькими тетрадями одновременно и, кроме того, нередко делал заметки на отдельных листах. Но и при заполнении одной тетради он часто писал не подряд, а раскрывал ее на любой странице, как бы торопясь зафиксировать новую мысль, образ или ситуацию. Достоевского не смущало, если страница была уже заполнена, он писал на свободных местах: на полях, сверху, снизу, между строк и иногда даже поперек уже написанного текста. Часто он переворачивал страницы слева направо или открывал тетрадь с обратной стороны и писал некоторое время в порядке, противоположном принятому им ранее, а потом вдруг переставал писать