Вопросительные знаки в «Царском деле» - Юрий Жук

Не лишним также будет добавить и то, что на все совершаемые ими действия (проезд из Петрограда в Екатеринбург и назад) имелись соответствующие разрешения центральных властей за подписью Зам. Наркома по Иностранным Делам Л. М. Карахана. Но так как участь алапаевских узников была уже, фактически, предрешена, а увеличивать число предварительно намеченных жертв ещё на двух граждан иностранных государств (Княгиня Елена Петровна оставалась подданной Королевства Сербии, а госпожа Риббул – Великобритании) большевистской головке Урала явно не хотелось, то было принято решение об их аресте без всяких на то видимых причин, что и было сделано 7 июля 1918 года.

Говорить же об «увеличении романовской семьи в Екатеринбурге», вообще бессмысленно, так как не по доброй же воле все они туда съехались…

Так вот, имея перед собой «канву» в виде приведённого здесь текста П. М. Быкова, М. К. Касвинов, если так можно сказать, «усилил» её своим собственными инсинуациями. (Речь о «письмах Офицера» пойдет немного далее.)

Так, в частности, он пытался внушить читателю, что

«ВЦИК и Уральский Совет до последней возможности стремились к организации суда с соблюдением действовавших в то время юридических норм…».

Вот только непонятно, что имел в виду М. К. Касвинов под «действовавшими в то время юридическими нормами», ибо тогда вердикт во всех политических процессах (в тех редких случаях, когда таковые, всё же, имели место) выносился лишь, исключительно, по «законам революционной совести».

Опуская на время рассказы о «записках Иванова» и «письмах Офицера», можно только удивляться буйству фантазии М. К. Касвинова в приведённом ранее отрывке, как, собственно, и во всей книге в целом. Но если, всё же, не отклоняться от темы и взять только приведённый отрывок из его «документальной повести», то и в нём можно найти много интересного.

Например, совершенно непонятно, из каких таких источников упомянутым автором был взят факт «о непрерывных совещаниях с участием Боткина»? Или, как, скажем, он мог «бродить по караульным помещениям», когда жизненное пространство узников ДОН ограничивалось семью комнатами и кухней, покидать пределы которых строго воспрещалось. (За исключением времени прогулок в садике и по естественным надобностям[167].) И уж, тем более, Великие Княжны Мария Николаевна и Анастасия Николаевна никак не могли сидеть на сундуке в коридоре. (Кстати, не совсем понятно, какое из помещений ДОН М. К. Касвинов подразумевал под коридором.) Ибо, во-первых, это было также запрещено, а, во-вторых, никакого сундука там не было и в помине. Но если упомянутый автор называл «коридором» помещение II, а «сундуком» – диванчик, то это также было исключено, поскольку на оном всегда размещался караульный одного из внутренних постов.

Доктор же В. Н. Деревенко, действительно, имел право на вход в ДОН[168]. Но только не в любое время, как пишет М. К. Касвинов, а в строго определённые часы (как правило, после 18.00), да и то не каждый день. Так, если последовательно проследить график его посещений ДОН за май–июнь месяцы (на это время приходилось наибольшее количество его посещений), то мы получим следующую картину:

• с 24 по 31 мая доктор Деревенко наносил визиты в ДОН – 6 раз, отсутствовал – 1 раз, приходил, но не был принят – 1 раз;

• в течение июня доктор В. Н. Деревенко наносил визиты в ДОН – 13 раз, отсутствовал – 8 раз, приходил, но не был принят – 9 раз.

Но это так, как говорится, к слову…

Годы спустя В. Н. Деревенко в своем «Жизнеописании», датированном 18 ноября 1933 года, вот что напишет по этому поводу:

«… согласно ходатайству товарища Авдеева, коменданта Дома особого назначения, мне было разрешено посещать больного Алексея в Доме особого назначения, и на этот предмет мне был выдан специальный мандат, в котором было сказано, что я могу посещать Алексея с разрешения каждый раз и в присутствии коменданта товарища Авдеева. Посещал я Алексея раза два в неделю, причем каждый раз тов. Авдеев вводил меня к нему и провожал обратно, не говоря уже о том, что он присутствовал во время моих визитов, не разрешал никаких передач и никаких разговоров, кроме чисто врачебных. Помимо тов. Авдеева, в Доме ос.[обого] назн. [ачения] дежурили комиссары от заводов, в присутствии которых я приходил, уходил, вел переговоры с Авдеевым и консультировал с доктором Е. С. Боткиным, находившимся в заключении в том же доме.

Рецепты писались в комнате т. Авдеева и передавались последнему. Из вышеизложенного, ясно само собой, что не могло быть и речи о приватных разговорах с членами б.[ывшей] царской семьи или с кем-нибудь из заключенных и о передаче им или получении от них писем и записок. Нарушение строгих правил, о которых я был поставлен в известность, грозило смертью, и я, имея на руках жену, мать и ребенка, не мог и думать, да и не желал нарушать приказа, и я с большим удивлением прочитал в произведении П. Быкова, напечатанном в “Красном Урале”, о том, что я в Екатеринбурге познакомился с генералом Сидоровым и от него передавал письма б.[ывшей] царской семье. Что касается Сидорова, то ко мне действительно явился крестьянин (или человек, одетый под крестьянина), назвавший себя Ив. Ив. Сидоровым, который, узнав от меня о том, что Алексей болен и что он нуждается в усиленном питании, взялся организовать доставку молока и прочих пищевых продуктов в Дом ос.[обого] назн.[ачения], что он и выполнил, но на этом наше знакомство с ним и кончилось, и лишь много позднее от сестер милосердия того лазарета в котором я служил в Екатеринбурге, я узнал, что Сидоров не деревенский обыватель, а генерал»[169].

А теперь о главном. О «планах побега» и «письмах Офицера». Но для начала, уже в который раз, предоставим слово А. Д. Авдееву:

«Вся корреспонденция, исходящая от заключенных, должна была писаться на русском языке и в незапечатанных конвертах передаваться коменданту, который уже передавал ее в областной исполком.

И вот однажды при просмотре писем было обращено внимание на одно письмо, адресованное Николаю Николаевичу[170].

При тщательном осмотре, между подкладкой конверта и бумагой самого конверта, был обнаружен листок тонкой бумаги, на котором был нанесен точный план дома, где содержались заключенные, с масштабом и пр. Все комнаты были обозначены, с указанием кто в них помещается. Подписи были сделаны так, что нетрудно было догадаться о составителе плана, написано было так: “комендантская”, “моя и жены”, “столовая” и пр. Был вызван составитель дома в комендантскую. До этого бывш. царя ни разу не приглашали в комендантскую, а все повседневные мелкие вопросы проводились через д-ра Боткина, который сам заходил в комендантскую, или приходил к нему комендант. Поэтому вызов Николая в комендантскую произвел волнение среди населения дома. Позвать Николая направился тов. Украинцев, который приходит и говорит, что д-р Боткин просит разрешения присутствовать при разговоре коменданта с Николаем Александровичем. Когда ему было отказано в этом, Николай все же явился с одной из дочерей – Марией. От стула, предложенного ему, он отказался. Спрашиваю, не знает ли он, что в одном из писем их вчерашней корреспонденции[171] был спрятан под подкладку конверта план дома? Ответил, что не знает, может быть, кто-нибудь из детей это сделал, – он узнает. Когда же я ему показал самый план, написанный им собственноручно, то он замялся, как школьник и говорит, что не знал, что нельзя посылать плана. На вопрос, почему же тогда его запрятали под подкладку конверта, он как ребенок начал просить, чтобы его извинили на первый раз и что больше таких вещей он делать не будет. И тут же спрашивает: а вы все-таки пошлете этот листок с письмом или оставите его? Вопрос был настолько наивен, что его мог задать человек или с перепугу потерявший ум, или совершенно не имеющий его от рождения.