Вопросительные знаки в «Царском деле» - Юрий Жук

Так вот, из всей этой информации некоторые исследователи, зачастую, выделяют лишь то обстоятельство, что на 1 июля 1918 года в Военной Академии РККА насчитывалось более 300 слушателей, что, в известной мере, представляло собой серьёзную силу. А если к тому же учесть, что почти каждый из этих слушателей имел за плечами довольно солидный фронтовой опыт, то их бездействие просто непонятно… Но это только на первый взгляд.

В Государственном архиве Российской Федерации сохранились воспоминания бывшего профессора этой академии Генерал-Майора М. А. Иностранцева «Конец Империи, революция и начало большевизма», в которых он довольно ясно выразил своё мнение по данному вопросу:

« (…) многие (…) после освобождения Академии от большевиков (…) выбросили по ее адресу несправедливые и незаслуженные обвинения в том, что она, состоя из многих десятков военных людей и находясь в одном городе с заключенными царскими узниками, не только не пыталась освободить их от рук злодеев, но не помешала их варварскому убиению…

Действительно, личный состав служащих и слушателей (конечно, лишь старшего класса, т. к. о красных слушателях едва ли можно говорить) составлял несколько десятков человек, приблизительно около 70–80. Но, во-первых, все мы были обезоружены, т. к. скрытого Андогским оружия могло хватить лишь на 25–30 человек. Следовательно, мы были с голыми руками. Но даже если бы состав Академии и был вооружен, то едва ли бы он мог от большевиков Царскую семью освободить, т. к. гарнизон Екатеринбурга составляло несколько тысяч красноармейцев, которых, несомненно, поддерживали бы еще несколько тысяч рабочих Верхне-Исетского завода и железнодорожных.

Саму охрану дома Ипатьева составляла едва ли не целая рота чрезвычайки и, притом вооруженная, как говорится, “до зубов” и, следовательно, Академия не имела сил справиться даже с одной этой охраной»[184].

Приблизительно такой же точки зрения придерживается и бывший Глава Королевского Консульства Великобритании в Екатеринбурге Томас Гиндебратович Престон, которого часто посещали П. Жильяр и Баронесса С. К. Буксгевден:

«Мы проводили долгие часы, обсуждая пути и средства спасения царской семьи, – говорил Престон позже. – Предпринимать что-либо для царской семьи, зная о 10 000 красных солдат в городе и о шпионах на каждом углу и в каждом доме, было безумием и чревато величайшей опасностью для самой семьи… Никогда не было предпринято в Екатеринбурге никакой организованной попытки что-либо сделать»[185].

А что же сами слушатели Военной Академии?

Ответ на этот вопрос нам дают показания Капитана Лейб-Гвардии Д. А. Малиновского, допрошенного Н. А. Соколовым 17 июня 1919 года, который, в частности, показал:

«(…) В составе Лейб-Гвардии 2-й Артиллерийской бригады я участвовал в Европейской войне, находясь преимущественно на Юго-западном фронте. Два раза я был ранен. Ввиду развала армии после установления большевицкого режима я ушел на Дон. В Новочеркасске я встретил Генерал-Адъютанта Н. И. Иванова[186], с которым я был лично знаком. Он посоветовал мне, как петроградцу, ехать в Петроград и заняться вербовкой офицеров для отправки их на Дон. Пробыв на Дону дней 10, я уехал в Петроград с письмом от Иванова к некоторым его знакомым и с письмом из штаба Добровольческой армии к Полковнику Хомутову, находившемуся в Петрограде и связанному с Добровольческой армией. Доставить, однако, письма полковнику Хомутову я не мог, так как он в это время был арестован. Помотавшись несколько дней без дела, я через некоторых своих знакомых вошел в организацию генерала Шульгина[187]. Эта организация, состоявшая из офицерских элементов, имела в виду свержение власти большевиков, установление военной диктатуры и созыв Земского собора для установления образа правления в единой, великой России. Я бы сказал, что это была чисто русская организация, ориентировавшаяся на свои силы: русские. Средства она получала от местных финансовых кругов, хотя, как мне кажется, была в этом отношении связана и с посольствами: шведским и английским.

Этой организацией я был отправлен в первых числах мая месяца в г. Екатеринбург для выяснения условий, в которых находится здесь Августейшая семья, ознакомления по этому вопросу нашей организации и принятия мер к облегчению участи Августейшей семьи, вплоть до увоза ее отсюда.

Здесь я поступил на старший курс Академии Генерального штаба, находившейся тогда в Екатеринбурге. Разобравшись несколько в окружающих меня людях, я сошелся ближе со следующими офицерами, бывшими в Академии: Капитаном Ярцовым, Капитаном Ахвердовым, Капитаном Дилингсгаузеном и Капитаном Гершелманом. Я поделился с ними своей задачей. Мы решили узнать как следует те условия, в которых содержалась здесь в Ипатьевском доме Августейшая Семья, а в дальнейшем действовать так, как позволят нам обстоятельства. Получали мы сведения эти, как могли. Мать Капитана Ахвердова, Мария Дмитриевна, познакомилась поближе с доктором Деревенко и узнавала от него, что было можно.

Деревенко, допускавшийся время от времени к Августейшей Семье, дал ей план квартиры верхнего этажа дома Ипатьева. Я не знаю, собственно, кто его начертил. Может быть, чертил его Деревенко, может быть, сама Ахвердова со слов Деревенко, может быть, и Дилингсгаузен. Я же его получил от последнего. Там значилось, что Государь с Государыней жили в угловой комнате, два окна которой выходят на Вознесенский проспект, а два – на Вознесенский переулок. Рядом с этой комнатой была комната княжон, отделявшаяся от комнаты Государя и Государыни только портьерой. Алексей Николаевич жил вместе с отцом и матерью. Демидова жила в угловой комнате по Вознесенскому переулку. Чемадуров, Боткин, повар и лакей все помещались в комнате с аркой[188]. Больше этого, то есть кроме вот плана квартиры и размещения в ней Августейшей семьи, мы ничего от Деревенко не имели.

Нас интересовало, конечно, в каком душевном состоянии находится Августейшая Семья. Но сведения эти были бедны. Я не знаю, почему это так выходило: Ахвердова ли не могла получить более выпуклых сведений об этом от Деревенко, или же Деревенко не мог сообщить ничего ценного в этом отношении и, если не мог, то не отдаю себе отчета и теперь, почему это было так: потому ли, что Деревенко не хотел этого делать, или же потому, что не мог дать никаких ценных сведений, так как за ним за самим следили и при его беседах с лицами Августейшей Семьи всегда присутствовали комиссары. Повторяю, сведения эти были какие-то бледные. Знали мы от него, вернее от Ахвердовой через него, что Августейшая Семья жива.