Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

class="p1">— Написать, разрисовать и вывесить на стене в Коровинской потребиловке, где больше бывает народа из разных деревень. У тебя почерк неважный, но слог замечательный и факты интересные. Я всё это перепишу, кое-что от себя добавлю и разрисую…

Стенгазете дали название «Красный пахарь» № 1. На первом месте тушью крупными буквами учитель вывел заголовок «Молебен и страховка», а ниже такой текст:

«От Полустрова — дорогой торною к Попихе плетётся толпа, то икону несут чудотворную — источник доходов попа. По полям носили икону, поп водичкой кропил хлеб и скот: «Не будет в хозяйстве урону, жить спокойно вы можете год». Вот и кончен молебен. Попа наградили (благо иконой поля обнесли), вместе с дьячком в тарантас посадили и обоих в село отвезли… А через день туча на небе тёмная вдали от Попихи росла; заметили люди — огромная надвигалась быстро гроза. Крупные капли дождя упадали, всяк в деревне был дождичку рад. Зашумело, и вдруг увидали — не дождь, а посыпался град!.. Нежатые полосы градом побило, колосья пригнуло к земле… «Так зачем же икону полями носили?» — ворчал Петух Миша под нос себе…

Не при чём тут икона и поп с молебствием. От этого пухнет лишь бати мошна. От градобоя и прочего бедствия вам не икона — страховка нужна!.. Теперь мужики чертыхаются. Им жаль полевые труды, но страховать-то они собираются только после постигшей беды…

Т. Чеботарёв».

После этой заметки учитель намалевал карикатуру на молящегося попа, у которого из глаз капали крупные слёзы.

Делая стенную газету, учитель ликовал:

— Ну, Терентий, прославим мы кое-кого в нашей газете. Материалец что надо! А как, по-твоему, рисунки, заголовок?..

— Добро, добро, Иван Алексеевич.

— Давай, что ещё у тебя есть в записной книжке, только с другой подписью.

— Вот есть антирелигиозный стишок, называется «От кого родился Христос?».

— Прочитай.

Учитель, выслушав Терентия, возразил:

— И эта штучка не плохо написана, но у нас в стенгазете всё получаются попы и боги. Хватит об этом. Надо о житейских делах, о том, что мужиков затрагивает. Вот, нет ли чего-нибудь такого? Давай подумай.

Благодаря наблюдательности и твёрдой памяти, Терентию долго думать не пришлось:

— А вот к примеру такие факты, — сказал он и, припомнив, начал рассказывать: — В Беленицыне мужики собрали складчиной деньги, хотели купить сортировку. Поехали в село и вместо сортировки купили ведро самогонки. Им следует подсказать, ну, как бы там поскладней да покрепче, чтобы дошло. — «Деньги стоило копить не для того, чтобы вам пить в праздник гадость эту, лучше б веялку купить иль выписать газету…». Можно вот ещё о чём написать, только надо сначала нарисовать хороший дом, точь в точь как у кооператора Зайцева, а ниже такие слова:

В кооперацию угодил — дом соорудил!

Дом хотя и одноэтажный, но обширный и важный, восемь комнат внутри (не веришь — сам посмотри), ходят мужики кругом и говорят: «Вот так дом! Нашему брату такой не годится, не долго в нём заблудиться. Ведь восемь комнат внутри! Удивительно, чорт побери! Ужели от одной зарплаты Зайцев стал такой богатый и в два счёта построил палаты?.. Семью питает, семью одевает, да ещё и на целый дом хватает!.. Или же извне достаёт он порядочно? Загадочно, право, загадочно!..

— Здорово! Ещё давай, ещё! — требовал учитель. От себя он написал статью с призывом к крестьянам писать в свою стенгазету.

Это была первая стенгазета в волости. Она висела в сельпо, в маслодельном заводе и, наконец, перекочевала в волостной комитет партии, где её, как образец, всем показывал Пилатов.

X

Однажды Терентий пахал под озимое Михайловы полосы. Михайла ходил бороздами по свежевспаханной земле, через плечо на лямке — лукошко с семенами. Рыхлая унавоженная земля казалась Михайле такой родной кормилицей, что если бы его попробовали насильно оторвать от земли, он вцепился бы в неё заскорузлыми пальцами и сказал бы:

— Не могу без неё, не отдам!

Размеренно шагая, он брал из лукошка горстями отборную, хорошо провеянную рожь и резко бросал её, рассыпая веером по вспаханной земле. И каждый раз, как только заходил с конца полосы и начинал сеять, приговаривал:

— Матушка рожь, ты кормишь всех сплошь, расти густа, высока, колосиста!..

Но вот ему показалось, что Терентий мелко пашет. Он остановился, сорвал с межи травинку, смерил пласт:

— Вишь, чорт! Силу бережёт, можно на полвершка поглубже.

Хотел крикнуть — «Эй ты! Паши глубже!» — но подумал, что парню это невзлюбится, поставил на полосу лукошко с семенами, пошёл навстречу Терентию. Рыжий мерин, насупившись, тянул за собой тяжёлую соху. Одна оглобля прямая, другая с изгибом, тяжёлый железный отрез с лёгким шумом врезался в землю. Два сошника, насаженных на толстую горбатую берёзовую рассоху, ровной волной, с захватом на два с половиной вершка в ширину, отваливали чёрный пласт. Придерживая соху за рогаля, Терентий, склонив голову, шагал по борозде. Расстёгнутая, без пояса, рубаха прилипла к потной спине; волосы упали на лоб и тоже прилипли.

Михайла остановил лошадь.

— Отдохни малость.

— Не вредно, — тяжело вздохнув, ответил Терентий и, закрепив на полосе соху, вышел на межу, стал вытирать о траву сапоги, на которых было чуть ли не полпуда прилипшей и засохшей грязи.

— Ты зря на Рыжка не прикрикиваешь, веселее бы ходил, — сказал Михайла.

— Рыжко и без окрику своё дело знает.

— Говорю, так не перечь! — хмуро заметил Михайла. — Я пахарь не теперешний. Опять же, отрез надо опустить пониже и брать землю глубже; глубже пахать — больше хлеба жевать, — говаривал ещё мой покойный дедушка.

— Ну и пашите вы с покойным дедушкой, — возразил Терентий и, сев на межу, отвернулся от Михайлы. — Оно, конечно, можно запустить соху до выворота суглинка, но от этого хуже урожай будет…

— Урожай, урожай, — проворчал Михайла. — Об урожае можно говорить, когда его в сусек засыплешь. Дай-ка, я разок обернусь с сохой, а ты иди за мной, погляди и поучись.

— Не велика премудрость, — ответил Терентий, однако нехотя встал с межи, заправил рубаху под гашник полосатых штанов, пригладил волосы и пошёл рядом с Михайлой, вставшим за соху.

— Вот так надо, вот так! — твердил Михайла, грузно налегая на рогаля, отчего Рыжко сразу стал упираться. — Но, но, милый! Тяни-потягивай, лодырь пузатый!..

Рыжий мерин не оскорбился и не ускорил своего движения.

Михайла взмахнул вицей. Рыжко насторожился, навострил уши и пошёл чуть веселей.

— Вот так, милой, вот так!..

До суглинка было недалеко. Михайла запустил сошники ещё глубже. Железо скыркнуло о камень, притаившийся в земле. Рванул Рыжко во всю лошадиную силу. Треснуло что-то. И не успел