Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

— Я тоже.

— Это замечательно, — с удовлетворением отметил Белоруссов. — Главное — авторитет, выдержка и осторожный подход.

— Может быть, — согласился Терентий, — но главнейшее, как вот и сказал товарищ Пилатов, — рост комсомола за счёт рабоче-крестьянской молодёжи…

На этом они расстались. Белоруссов ушёл, а Терентий завёл с Пилатовым такой разговор:

— Товарищ секретарь, неделю я ходил по деревням и с помощью председателей сельских Советов выявил девяносто семь батраков и батрачек. Из них семьдесят три человека совершенно неграмотные. Надо обучать людей грамоте. Пусть два-три раза в неделю, в вечернее время, их учат в ближних школах. Да, ещё вот что: из Кадникова я запросил бланки договоров. Надо всех батраков и батрачек оградить договорами от кулацкой зависимости и принять их в батрацкий союз. И ещё у меня к тебе такой разговор: волость наша знатная, село большое. Одних церквей пять штук, пора бы их и сокращать. Но я не об этом, а вот о чём. Изба-читальня ютится, теснится в одной комнатушке, книг мало, да, и те поистрепались. К чему нам такая бедность и убожество? Вот трактирщик Смолкин Пётр Степанович заарендовал общественное трёхэтажное здание, открыл трактир и старую вывеску повесил — «Париж»; как будто ничего не изменилось, будто и революции не было, такой он делает вид. А я хочу в Москву в газету «Бедноту» написать: закрыть «Париж», выставить вон на него частника и открыть в этом здании Дом крестьянина с избой-читальней, с общежитием для приезжающих. Как ты на это смотришь?..

— У нас, же есть, кроме читальни, для спектаклей и собраний народный дом, — заметил Пилатов.

— Ну, что народный дом, он уже рушится, и там ни чайной, ни места для приезжающих. Нет, Дом крестьянина с настоящей читальней у нас должен быть и чем скорей, тем лучше. И, конечно, Смолкина с «Парижем» надо выкурить!..

— Хорошо! Подумаем, товарищ Чеботарёв, подумаем, — согласился Пилатов. — Но пока воздержись писать в «Бедноту». Обойдёмся своими силами. Я напишу докладную записку в уком партии, — в самом деле, есть у нас такая необходимость иметь хороший Дом крестьянина, — а ты пока присматривайся и планируй, как там разместиться. Да кстати учти: директор высшего начального училища Николай Никифорович Никитин — замечательный общественник-краевед, он на-днях мне подал мысль об организации в селе краеведческого музея. Может и под музей там местечко выкроится?

— Выкроится, товарищ Пилатов, выкроится! — уверенно проговорил обрадованный Терентий.

От Пилатова Чеботарёв пошёл к Николаю Никифоровичу, директору высшего начального училища. Школа занимала полукаменное здание рядом с народным домом. Высокие тополя густой стеной стояли вокруг. В саду, на скамеечках, в тихие сентябрьские сумерки сидели ученики старших классов. И никому из них не было дела до угловатого парня, подошедшего к ним. Терентий спросил, где директор школы, и направился в классы.

Его догнал Белоруссов.

— Вы не ко мне, товарищ Чеботарёв?

— Нет, к директору.

— Я вас проведу. Он в угловом большом классе.

Директор училища сидел за учительским столиком и, пощипывая подстриженные усы, вдумчиво просматривал тетради.

— Здравствуйте, Николай Никифорович! Разрешите обратиться к вам с вопросом.

— Кто вы такой? — взметнув строгай взгляд, спросил Никитин.

— Я — избач, Чеботарёв.

— Так, так, садитесь. Что угодно?

Терентий сел за парту против директора, обвёл глазами помещение. Обычный класс, чёрная доска, счёты, две карты полушарий на стене, закрытый шкаф. В старой золочёной раме портрет Ленина. На стене, напротив, — два портрета в чёрных лакированных рамах — Луначарский и кто-то неизвестный.

— Николай Никифорович, я вот по какому делу. Слышал, что вы собираетесь организовать краеведческий музей. Скажите, много ли вам места нужно под музей?..

— Места? А вы разве располагаете помещением?

— Можно сказать, да.

— Любопытно. Мне известно, что волостная читальня находится в тесноте и обиде. Где же вы имеете в виду дать уголок под музей? Кстати сказать, для музея уголок нужен очень большой. За двадцать лет работы в Устье-Кубинском мною собрано очень много экспонатов. Хочется их показать людям. И, разумеется, надо показать не только предметы этнографии, художественных ремёсел и так далее, но следует показать и флору и фауну. Да, таких вот комнат, как этот класс, комнаты четыре, пожалуй, для музея и мало будет…

— Скажите, а весь нижний этаж смолкинского трактира вас устроит?

— Вполне хватит, — ответил Николай Никифорович. Подумав, сказал: — А всё-таки неудобно — вверху трактир, внизу музей. Нехорошо.

— А если так, — улыбаясь, снова спросил Терентий: — внизу музей, а вверху чайная Дома крестьянина с избой-читальней, третий этаж — общежитие?

— Вот оно что?! — изумился директор школы. — Да вы, видать, с хваткой! Хотите Петра Степановича по шапке?

— Он для своего заведения найдёт помещение, а Дом крестьянина и музей в селе — это, знаете, как хорошо!..

— И вы, конечно, в газету об этом напишите? Вы иногда, знаете ли, под рифму пишете, не то стихами, не то раешником. Где этому обучались? — спросил Никитин.

— Учился я всего три зимы в Коровинской школе, а читал и читаю Пушкина, Некрасова, Крылова и Демьяна Бедного…

— Ага, вот как! Чьи же, по вашему мнению, басни лучше — Демьяна или дедушки Крылова?..

— Разные они: Крылов могуч, а Демьян острый, — люблю обоих. Каждый из них на своём месте хорош.

— О, да вы, видать, мудрец!..

— Конечно, не ахти какой, — краснея, возразил Чеботарёв и, комкая в руках кепку, спросил: — я даже всех наших наркомов по портретам не знаю. Кто это у вас рядом с Луначарским?

Усмехнулся Николай Никифорович добродушно и вместе с тем беспокойно. Ведь он разговаривает с активным селькором.

— Это не нарком, — ответил Никитин, — это, знаете ли, инициатор-строитель нашей школы… Никуличев… Он пожертвовал двадцать тысяч на школу.

— Вот как! И вы портрет этого миллионера держите рядом с Луначарским? Уберите, Николай Никифорович, уберите. Не место ему в советской школе.

— А в музее?

— В музее, в музее, — подумал Терентий, — пожалуй, можно, если повесить там с пояснением: миллионер такой-то, бывший владелец усть-кубинских заводов, которые благодаря Великой Октябрьской революции стали народными.

Никитин молча согласился, хотя прямота Терентия, сделавшего ему, директору, замечание, показалась не совсем тактичной, тем более, что Никуличев… приходился директору школы тестем…

Как ни бедна волостная читальня, всё же книг в ней всяких не мало. Хватало теперь и времени Терентию знакомиться с литературой. Справочники по сельскому хозяйству, кодексы, декреты и распоряжения правительства, политические брошюры, стихи и рассказы — всё избачу следовало знать и уметь передавать свои познания другим. Книги, прочитанные в детские и юношеские годы, он перечитывал и воспринимал теперь по-другому. И чем больше читал, тем больше росла и развивалась его страсть к чтению, тем богаче становился его кругозор, и твёрже чувствовал