Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

воротами записную книжку и заносил в неё свои простые мысли. Писал он обычно «стихами». Так ему казалось «складней и занятней», писал о будничной жизни усть-кубинских деревень, о разных недостатках, требующих устранения. И странным казалось ему, что его «стихи» редакция переделывала в обыкновенные неуклюжие короткие заметки. Однажды он получил даже такое неприветливое письмо из редакции:

«Тов. Чеботарёву. Присылая нам с каждой почтой стихи, вы уподобляетесь Сизифу, который в подземном мире вкатывал на гору камень, постоянно скатывавшийся назад. Пишите, если хотите, прозой» —

Ниже красовалась змееподобная, однако разборчивая подпись: «Фёдор Сухов».

— Сизиф, Сизиф? — недоумевал Терентий. — Чорт его знает, этого Сизифа… Шахтёр, что ли, какой, раз он в подземелье камни ворочает, и что означает такой ответ редакции?..

Пришёл Терентий в школу к учителю и обратился к нему с вопросом:

— Иван Алексеевич, вы не с моё читали, скажите: кто такой Сизиф? И чем он до революции занимался?

— Сизиф — это миф, — не задумываясь, с улыбкой ответил учитель.

— А миф что?

— Разве не знаешь?

— Откуда же всё знать, Иван Алексеевич? Нигде вот не могу словарь достать. За хороший словарь неделю бесплатно стал бы работать.

Учитель пояснил ему, что такое миф.

— Наверно, пошутили, — заключил Терентий, показывая Ивану Алексеевичу полученное из редакции письмо.

Тот прочёл, улыбнулся.

— Письмо, конечно, нелестное, а главное, нетактичное. Но и ты, надо сказать, перестарался, — рассудил учитель и поощрительно посоветовал: — описывай в заметках толковые, проверенные факты, а стихи — это дело нелёгкое, больше для себя пока упражняйся. Я вот тоже стихи иногда пишу, но послать в газету нехватает смелости. Хочешь, прочитаю тебе? Вот послушай. Ходил я нынче в пасху в село и сочинил стихотворение, оно называется «Колокольный звон»:

…Колокола весь день сегодня

Звонят, как на пожар.

На то и пасха, мол, господня, —

Звони, звонарь,

Пока не надоело.

Придёт пора —

Употребят на дело

Все колокола.

Через годик, через два,

Иль через три-четыре года,

Снимем мы колокола

На пользу общую народа.

Чтоб звонарю зря не звонить,

И чтоб зря медью не гудело —

Ничуть не грех употребить

Колокола на дело!..

— Ну, как? — спросил учитель.

— Добро, если постараюсь, пожалуй и я так напишу, — ответил Чеботарёв.

— Конечно, напишешь.

Обычно, накануне воскресных дней, по вечерам, Терентий снимал с себя пропитанный дёгтем сапожный фартук, садился на лавку, клал себе на колени доску, на которой кроят кожу, и писал в газету. И о чём он только не писал! Проворовался в кооперативе продавец — уже об этом Терентий сообщил в редакцию раньше, чем ревизионная комиссия подумала жаловаться в нарсуд. Отъявленные самогонщики, спекулянты, кулаки с их хищной натурой, изворотливые бюрократы и взяточники попадали на остриё его селькоровского карандаша.

Однажды, получив из редакции запрос прислать фотокарточку и написать о себе, Терентий купил новую фуражку, чёрную сатиновую рубаху и пришёл к фотографу-любителю. В губернской газете скоро появился фотоснимок, а ниже напечатано:

Селькор Чеботарёв о себе

Говорят нередко мне

Кое-кто с укором:

«Как охота быть тебе,

Терёша, раб-сель-кором?

Ошибёшься вдруг, соврешь

Что-либо в газете,

Сам к ответу попадёшь

За писульки эти».

Всё, что знаю, не спущу!

Нечего бояться.

Правду-матку освещу, —

К правде не придраться.

И буржуев и попа

Крою без разбора, —

Знай такая шантрапа

Карандаш селькора…

Его стала знать вся волость. К нему в Попиху приходили крестьяне из соседних деревень, советовались с ним, рассказывали о своих невзгодах и просили помочь через газету.

— Скоро наш Терёха прокурором будет, либо мировым судьёй — адвокатом, — ехидничая, говорил Михайла.

А Енька, чувствуя явную зависть и скрытую ненависть к растущему батраку, с напущенной любезностью спрашивал его:

— Почему у тебя, Терёша, нет такого упорства к сапожному ремеслу? Допишешься, рано ли, поздно, голову свернут. Какой тебе прок в этом? Не все ведь селькоров обожают, бывает, что и обижают.

— А мне это не страшно. Селькоры — помощники партии. Если понадобится, партия за меня заступится, — спокойно отвечал Терентий, уверенный в правоте своего дела, — не могу же я, скажем, как некоторые, заниматься «изобретением» деревянного самоката, — с лукавой улыбкой добавил он.

Енька, почуяв насмешку, от злости порвал дратву и швырнул недотачанное голенище в угол на кожаное лоскутье.

— Мне и от Фроськи надоело слушать попрёки за самокат, — сказал он, — да ещё ты суёшься. Я двадцать четыре воскресенья потратил на его устройство! И ещё праздников шесть понадобится. Это, брат, не в газету писать. Да если бы я поучен был, я бы автамабиль придумал сделать!..

Фрося, Енькина жёнка, действительно упрекала мужа, говорила, что это явная глупость — тратить время на детские пустяки, вместо того, чтобы, скажем, сходить в село на базар, или в гости к тестю. Но Енька после происшествия на пожнях не любил показываться в люди. А его тесть — Прянишников относился к нему весьма недружелюбно и давно уже Енька не бывал гостем у богатого и заносчивого Афиногеныча.

Летом, к празднику Тихвинской богоматери у Еньки в чулане стоял готовенький, сработанный его собственными руками, деревянный трёхколёсный самокат. В коридоре по гладкому полу, от сеника до горницы Енька пробовал прокатиться на своём изобретении. Самокат скрипел, но послушно катился.

«Жаль, здесь нет места для разгона, — соображал Енька, — а то, что скрипит, — не беда. Дёгтем смазать и пойдёт бесшумно. Нет, дёгтем запачкать можно, лучше сметаной или коровьим маслом…».

В «Тихвинскую» перед водосвятным молебном Енька решил со своем чудищем показаться на улицу. Действительно, как он и ожидал, ребятишки увязались за ним. И пока Енька не сидел на самокате, а вёл его, как молодую не объезженную лошадь, ребятишкам было непонятно, что такое он тащит за собой? Переднее колесо у самоката высокое, с множеством спиц, вместо шины — обруч с бочки; позади, для устойчивости сидения, — два колеса поменьше. Колёса скреплены крестовиной; над передним колесом возвышался изогнутый руль из вересового кривого прута. К рулю привязан проволокой медный колокольчик. За верёвку дёрнуть, — колокольчик сразу предупредит хоть курицу, хоть собаку, чтобы с перепугу не бросались под колёса. Педали у переднего колеса — как рукоятки у точила. В общем «машина» представляла собою не ахти что. И правильно Михайла говорил Еньке:

— Не показывайся ты с этой оказией на улицу, дураком назовут…

Не послушался Енька отца своего. Вывел самокат на небольшой покатый спуск посреди деревни, сел на поперечник,