Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

поруки мюнхенский торговец. Павлу вставили искусственный глаз, так что трудно было различить, который глаз у него свой, который — стеклянный. Его прилично одели и стали учить объясняться по-немецки. Доверие хозяина к нему зашло так далеко, что пленный целые дня стал проводить у немца в магазине и, помогать приказчикам в торговых делах. А в свободное время наречённый «Никуличев» притворно продолжал заниматься химией. Хозяин всячески способствовал этим занятиям. Достал пробирки, колбы, реактивы, и Павел с помощью одного из приказчиков стал даже производить несложные опыты.

Скоро пленный незаметно для хозяина пленил его дочь Элеонору. Состоялась свадьба. Элла охотно вышла за русского пленного «миллионера». И тогда Косарёву широко улыбнулось купеческое счастье.

…И вот, на станции Морженге, Северной железной дороги, Косарёв вместе с немкой Элеонорой и двухлетним ребёнком высадились из вагона на занесённый снегом перрон. У них было с собой много ценного груза, который довезли не без ущерба.

Багаж проводники выбросили из товарного вагона на весенний грязноватый снег. Тут были ящики с верхней одеждой, два обёрнутых войлоком трюмо средних размеров, картины, упакованные в ковры, и прочий скарб — в придачу к богатой невесте.

Поезд, постояв на станции полчаса, со скрипом тронулся на север. Косарёв, оставив у вещей жену с ребёнком, побежал искать извозчиков.

Вечерело. Рядом с железной дорогой чёрной стеной высился северный бесконечный лес и пел глухую, унылую, жуткую песню. Эта исконная лесная тесня хорошо знакома северянам. Она о многом напомнила и Павлу Косарёву, приехавшему в свои родные края. Но не до воспоминаний было ему. Косарёва тревожили думы о впечатлении, которое произведёт захолустная Попиха на обманутую Элеонору, самоотверженно приехавшую с ним.

У вокзала, наглухо запахнув пальто с длинным меховым воротником, немка, скорчась от стужи, сидела на ящике. На руках она держала закутанного в одеяло двухлетнего сына. Продрогший малютка всхлипывал. Элеонора, утомлённая далёким переездом и удручённая безотрадной студёной северной природой, кусала губы. Но всё же она не теряла надежды, что после дорожной встряски скоро приедет к родственникам мужа и отдохнёт. Ведь это совсем близко! Павел говорил, что осталось только двадцать километров проехать на лошадях.

Глуховатый шум леса убаюкивал. Вот уже всё куда-то поплыло, лесной шум стал затихать, он доносился теперь словно откуда-то издалека. Пошевелился ребёнок. Мать вздрогнула, очнулась. Лес опять зашумел совсем близко-близко, а в этом шуме явственно послышался лай собак. Наконец из-за сугробов снега вынырнули одна, другая и третья лохматые лошадёнки, запряжённые в широкие неуютные розвальни…

До Попихи они ехали всю ночь. Не раз в буераках их опрокидывало. Не раз извозчики перекидывали и перевязывали багаж. Элеонора молча, терпеливо переносила все неудобства. В пути Косарёв, как мог, ободрял жену. Но тревога всё больше и больше охватывала и его. Он не раз представлял себе, каково будет разочарование Эллы, когда она подъедет не к нарядному крыльцу «Торгового дома Никуличева с сыновьями», а к невзрачной хате Пашки Косарёва!.. И каково будет удивление родителей (если они ещё живы), когда они увидят сына, да ещё с женой, ребёнком и грудой всякого добра. А с какой завистью будут ощупывать соседи приданое богатой немки!.. Думы Павла бежали вперёд и вперёд, то и дело обгоняя нерасторопных возниц с их заезженными клячами.

К рассвету кое-как дотянулись до Попихи. Теперь Косарёву думать было поздно. Кончилась игра втёмную.

Не велики оказались «хоромы», представшие перед глазами удивлённой немки: бревенчатая избёнка — три окна спереди, одно сбоку. Небольшой дощатый придворок и застывшая лужа грязных помоев у самого входа в избу.

— Вот и приехали! — с тревогой в голосе, но стараясь изобразить на лице своём радость, воскликнул Косарёв. — Милости прошу, высаживайтесь!..

Лошади остановились у старой покосившейся хибарки. На крыльце показалась завёрнутая в тряпьё старушка Косариха. Она не сразу распознала сына, но сразу всплеснула руками:

— Батюшки-светы! Да это Пашенька, мой ненаглядный!.. Ой бы пораньше тебе, дитятко, приехать. Отец-то не дожил до тебя… Умирая, вспоминал своего Пашеньку…

— А вот — моя жена и сынок, через недельку два года ему, — несвязно проговорил Павел, освобождаясь из объятий матери.

— Батюшки-светы! Два года, сынок! Там, в неметчине, ты и поженился. Ой, ой, греховодник, не на крещёной?!.

Элла сошла с розвальней и остолбенела. И не села, а упала на снег.

Между тем к косарёвской избе со всех концов Попихи сбегались мужики и бабы. Извозчики начинали развязывать верёвки и складывать с розвальней багаж на снег.

Теперь всё поняла обманутая немка. С криком бросилась она к возницам, чтобы не дать им сбрасывать вещи…

Мужики, видя плачущую, что-то непонятное бормочущую немку и растерявшегося Пашку, стояли молча, изумлённо переглядываясь. Самый смелый из них, Миша Петух, у которого что на уме, то и на языке, спросил:

— Пашунька, что ты сам приехал, — это хорошо. А вот эту жидконогую на кой чорт привёз? Всё равно ведь она ни с серпом на жниве, ни с молотилом на гумне не работница…

— А добра-то сколько привезено! — восхищалась Лариса Митина, одетая, как всегда, в отрёпки.

— В десять годов им не прожить, — приставая к словам Ларисы, заметил Миша Петух, и его глаза искрились завистью на чужое богатство.

— Сказал тоже — в десять. Как не будет хлеба, в год всё прошамать можно. Нынче из города этим добром завалили деревню, — рассудительно определил Михайла.

— Видать, богачка, — догадывались мужики, уставив глаза на немку. — Только вот не в хорошее подворье замуж вышла, так теперь и плачет-заливается бедняжка.

— Говорит по-своему шельма, а ведь плачет-то по-нашенски…

Терентий Чеботарёв постукивал кулаком по крышке упакованного ящика, внутри которого что-то жалобно звенело, разжигая всеобщее любопытство.

— Давай, поможем в избу затащить, если влезет, — предложил Терентий.

Но Косарёву было не до услуг. Он стоял вплотную около немки, держал её за руку и смущённо лопотал ей что-то на чужом языке:

— Нейн, либе фрау!.. Нейн!..

Элла в отчаянии оттолкнула от себя мужа, снова бросилась в розвальни, где лежал ребенок, склонилась над ним и ещё пуще заревела.

— Вот комедия со слезами! — сердился Миша Петух и посоветовал Косарёву: — да шли бы в избу, чем на стуже народ держать.

— Господа, вас никто не держит. Ступайте, куда хотите, — фальшивым тоном проговорил Павел, обратясь к соседям.

— Товарищ Косарёв, мы без господ четвёртый год живём, — одёрнул его Терентий. — Ужели ты не знал, куда везёшь эту буржуйку?

Бабы рассматривали ребёнка:

— Обличье Пашкино, а носик-то её и волосье тоже её. Шустрый ребёночек-то, как бы не простыл…

— Вырастет бедненький и говорить по-русски ни бум-бум…

Кончилось тем, что извозчики, покормив лошадей, повернули их обратно, увозя на розвальнях Элеонору