Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

Скоро над костром в котле, подвешенном на носилке, заклокотала горячая уха. Пузатые ерши топорщились на поверхности и, разваренные, лопались, возбуждая аппетит у многих…

Вернулись осмотрщики с монастырских, пожен. Хвалили, словно найденные, даровые монастырские покосы:

— Там и осоки нет, а настоящая трава-цветник, от одного запаха голову кружит, как с хорошего пива хмельного. Коровы спасибо скажут.

Над Енькой соседи насмехались:

— С ружьём таскался, всех уток перепугал. Как увидели — прочь да дальше. Ни одна, не показалась.

— Мои уточки никуда не денутся. Будьте спокойны.

— Какие там утки! — говорил Копытин под задор Еньке. — И ружьё-то у тебя мухобойной системы, с дула заряжающееся, образца одна тысяча пятисотого года. Самый раз такое ружьё кладбищенскому сторожу покойников стеречь, чтоб не разбежались.

— Ну, ты не больно разоряйся.

Енька, чтобы доказать свои охотничьи способности, снял ружьё с телеги и нацелился в двух ворон, беспечно бродивших около лошадиного помёта.

— Кыш, кыш! — замахал руками Копытин. — Вот ведь дуры, не улетают, знают, с каким охотником дело имеют.

Раздался слабенький, хлопнувший, как доской по воде, выстрел. Одна ворона — наповал, другая поднялась на сажень от земли и, подстреленная, нырнула в осоку.

— Вот как наши! — похвастался Енька и расплылся в улыбке.

— Зря заряд испортил, — упрекнул Михайла. — Не велика корысть ворон бить.

— Это я для пробы.

Ребятишки подобрали подстреленную ворону. Привязали верёвочкой к шалашу и наносили ей сырой и варёной картошки. Кто-то раздобрился и угостил несчастную птицу пшённой кашей. Ворона не прикасалась к пище. У неё были злые, налитые кровью глаза и клюв открытый, готовый к самозащите. Подошёл Николай Серёгичев, поворчал:

— Нельзя, Евгений, здесь стрелять, по ошибке можно в человека, либо в лошадь заряд выпустить.

— Что верно, то верно, — согласился Михайла и, думая о дележе хорошей монастырской пожни, сказал: — Ищи-ка ложку, Николай Фёдорович, да с нами уху кушать.

— Ложку всегда найти можно.

Ершей и ухи было вдосталь. Все ели, похваливая Копытина, сумевшего такую прорву рыбы вытащить за одну тоню.

Не подозревая, в чём смысл гостеприимства Михайлы, Серёгичев, очищая рыбу от чешуи и колючих костей, завёл за ужином разговор с Терентием:

— Ты, парень, бывало у комбеда Турки секретарём значился. К грамотности, стало быть, у тебя сноровка не малая. Надо найти листик бумажки и подсчитать, сколько тут у нас однокоровной и многодетной бедноты. Это на тот случай, чтобы вместо прежней жеребьёвки большинством голосов решать: лучшие участки на пожнях — бедноте.

— Это можно, это обязательно даже должно, — согласился Терентий, нащупывая в кармане штанов огрызок карандаша.

— Ну, спасибо, хозяин, за уху. Вот если бы еще луку да перцу в котёл…

Михайла в ответ на благодарность Николая Фёдоровича молча махнул рукой — подумал только: «Зря, кажись, подозвал его к котлу. Не по нутру мне его затея, — бедноте, бедноте, а какой от неё толк?!».

Огромное солнце сквозь тонкие кисейные облака снизилось в конец озера. Лишь на короткое время на поверхности задержался оранжевый отблеск, словно солнце растворилось в мутной озёрной воде. Настала серенькая короткая северная ночь. В шалашах послышалось сонное храпение косарей. Привязанные в кустарнике кони, хрупая, жевали, выбирая по вкусу подножный корм.

Терентий и Копытин, поужинав, легли спать под телегу. Им было слышно, как Михайла, ворочаясь в шалаше, поучал Еньку стариковской мудрости:

— Неизвестно, Еня, сколько мне жить осталось, а тебе многое знать не мешает, о чём старики ведали и всегда держались такого обычая; и по календарю и по божьему соизволению сбывались всякие приметы. Вот, скажем, к примеру: ежели волки зимой подходят к деревням близко, тогда ты жди голодного году и смело покупай хлеб — барыш будет. Ежели первого марта, на Евдокиин день, солнце показалось, — в то лето смело сажай огурцы, опять доход будет. В Егорьев день, двадцать третьего апреля, выпускай скот на волю, да чтобы беды за всё лето не случилось, не забудь пастуху подарочек сунуть — пирог, либо яичек парочку…

— Маловато! — крикнул из-под телеги Копытин.

Михайла не расслышал его и продолжал поучать своего последыша:

— Опять же скажу, — ежели болеть случится тебе, или Фроське твоей, или деткам, кои будут, то лучше всякого лекарства берёзовый сок… Восемнадцатого августа Фрола и Лавра, конёвий праздник. Не смей в тот день Рыжка запрягать, — святые обидятся, и лошади непоздоровится… И ещё: зимой заглядывай на двор к коровам, и увидишь у спящей животины соломинку или клочок сена в зубах, — быть бескормице, запасайся заранее кормом… Старики много знали и по приметам предвидели, и тот, кто предвидел, жил всегда побогаче да посытей…

Михайла долго поучал молча лежавшего рядом с ним сына и перестал бубнить, когда услышал, что Енька с присвистом захрапел, почёсывая тугое от ершовой ухи брюхо.

Наутро до рассвета, как и хотел Серёгичев, вместо жеребьёвки состоялось голосование. Бедняков было большинство, и они себя не обидели. Николаю Фёдоровичу был доверен делёж монастырских покосов. Словно войско, выстроились косари в ряд и, размахивая направо-налево косами-горбушами, кинулись на высокую перезрелую траву. Девки и бабы на этот случай оделись в разноцветные платья и, не уступая мужикам и рослым ребятам, шли, не разгибаясь, в прокос. Трава ложилась позади них валами, а впереди стояла стеной до самой реки Сигаймы.

На своей кулиге, которая по «милости» Николая Серёгичева оказалась короче, Михайла сначала вышел наперёд, за ним, пыхтя, потянулся Енька, затем Терентий, и позади далеко отстал не привычный к работе Копытин.

Михайла обернулся, наставил-поточил лопаточкой косу, дождался Еньку и пустил его наперёд, уступив своё место:

— Коси, Енюшка, не те мои годы, не та, не прежняя у меня силушка. Выдыхаюсь…

Глянул на отстававшего Николу Копытина, громко и укоризненно сказал:

— Эй ты, Копыто, горе работничек! Не затем тебе даны руки, чтобы зря болтались. Посмотри на Ларису Митину, вот как надо косить!..

И верно: разогнулся Копытин, вытер пот на лбу, подправил лопаткой косу, глянул на Ларису, а она в одной длинной рубахе, с вышивками на рукавах и подоле, словно лебедь плывёт и плывёт по своей кулиге, не разгибаясь. И радостно ей и приятно для своей коровы-кормилицы такой добротный корм добывать.

Копыто плюнул на ладони, молча устремился вперёд, но далеко ему было до Ларисы. Енька, подбодряемый отцом, стремился уйти вперёд подальше. Но отец не уступал. Михайлова коса свистела за пятами Еньки.

Терентий, оставив далеко позади себя Копытина, наступал на Михайлу, казалось вот-вот косы их схватятся.

— Остановись! Перейди на моё место, — властно проговорил Терентий, разгибая спину. — Я покажу твоему Еньке, как работать нужно.

Михайла поменялся с ним местами. Глаза его искрились задором. Он даже похвалил Терентия.